Записки детского врача

Вместо предисловия

Сложно быть литературным редактором собственной матери (Нина Уфлянд (1902–1989) — девочка из еврейского местечка Белоруссии, ставшая широко известным детским врачом, пациентами которой были как дети глухих деревень, так и первых лиц государства). Ведь та жизнь, которую она описывает, прожита и мною тоже. Но прожита под другим углом восприятия. Мамины записки пролежали у меня в столе двадцать лет. Жизнь и буйная профессия кинематографиста-путешественника гнали меня по миру. Казалось, что там — за Пиренеями или Андами — лежит нечто самое главное. Но главное, как всегда, оказывается рядом…

Читать далее

Реклама

Башня смерти

Профессору Максу из Польши, похороненному в песках Бухары

Наступили холода сурового 1941 года. Поезд шёл на восток. Зимние ночи уже не сменялись днями. Люди устали от слёз, голода и страданий. Слов не было, лишь из глубины набитой до отказа теплушки, приглушённое стуком колёс, неслось тяжёлое человеческое стенание. Время от времени то из одного, то из другого угла вагона раздавался вопль: «Доктор, помогите!» И мама, оставляя меня на узле с вещами, пробиралась туда через груды полуживых людей. Умирали дети. Женщины с обезумевшими глазами ещё долго прижимали к себе холодеющие тела младенцев…

Читать далее

Полет бумеранга

Фотографии из архивов Сола Шульмана и фотокорресподента Эммануила Друкмана

zh-32-01

Фото: Сол Шульман. Читать далее

Страна моих врагов

Сол Шульман: Иван, давайте на этот раз чуть изменим формат беседы. Как я уже сказал, моё путешествие в Германию оказалось долгим, со многими неожиданными событиями и приключениями. Завершилось оно фильмом, на базе которого мною была написана документальная мини-повесть о том периоде
жизни. Поэтому, пересказывать это вторично нет смысла. Лучше нарушим законы интервью, и Вы прочитаете радиослушателям эту мини-повесть в оригинале.

Иван Толстой: Согласен… С удовольствием. (Читает киноповесть «Страна моих врагов»).

Герр Кребс был великолепен — маленький, кругленький, с розовыми щёчками, ёжиком седых волос и подвижный, как ртуть. Говорил он, не смолкая, а Марго переводила. «Это замечательно, — суетился герр Кребс, перебирая бумаги на своём огромном письменном столе и продолжая улыбаться. — Это просто замечательно, что вы приехали. Только понимаете, такая ситуация… Одна моя секретарша беременна, вторая ушла в отпуск, третья подевалась неизвестно куда. Я один, просто один. Мы сейчас выпьем с вами по рюмочке шнапса, а потом вы посмотрите студию». Он откатился на кресле с колёсиками в сторону бара, доставая оттуда бутылку и рюмки. «Извините, что не смогу сопровождать вас, — продолжал герр Кребс, разливая по рюмкам, — но, понимаете, я один, просто один. Дышать некогда. Но это неважно. Важно, что вы приехали. Нам надо дружить. Мир и дружба, как у вас в России говорят…» Он поднял рюмку, и мы чокнулись. «Я видел ваши фильмы, — радостно продолжал герр Кребс. — Великолепные фильмы. Вы — отличный режиссёр, просто отличный… Вот бы придумать что-нибудь совместное. Какую-нибудь такую тему…» Весь он источал благодушие, кроме глаз. Глаза оставались безучастными. Марго переводила, а я вслушивался в немецкую речь, пытаясь уловить знакомые со школы слова. А может, и не со школы. Они были похожи на идиш, на который переходили родители, когда хотели, чтобы мы с сестрой их не поняли.

Помню, это было сразу после возвращения из эвакуации. Мне было тогда лет семь. Мы с мамой шли с базара. Наш маленький белорусский городок ещё дышал войной. Кругом зияли развалины и торчали обгоревшие коробки домов. Группа пленных немцев, охраняемая замёрзшим российским солдатиком с ружьём, что-то копала возле полуразрушенного здания театра. Обмотанные бабьими платками, скрюченные от сырого осеннего ветра, они выглядели жалкими и несчастными. Мы остановились. Пожилой немец с усталым лицом посмотрел в нашу сторону. Так близко живого немца я видел впервые и прижался к маме. Меня удивило его лицо — совсем не похожее на те, какие я видел в кино. Оно было грустным и даже добрым. Он явно хотел что-то сказать, но не решался. «Мадам… — преодолев, наконец, робость, тихо произнёс он и показал пальцев в рот. Он хотел есть. Я заметил, как мама растерялась, а потом что-то сказала на идиш. Немец заулыбался и ответил по-своему. Так они беседовали несколько минут, каждый на своём — понятном им, но не понятном мне — языках. «Не задерживаться!.. — вяло погнал нас часовой. — Нашли, с кем лясы точить. Убийца…» Немец замолчал и начал ковырять лопатой землю. Мама тоже молчала. «Убийца…» — подумал я. И вспомнил рассказ соседки о том, как убили дедушку и бабушку. Перед самой эвакуацией, когда город уже горел от бомбёжки, мама заскочила к ним, умоляя ехать с нами. Но дед, как большой мудрец, сказал: «Нина, не устраивай гвалт! Воюют армии, а не старики. Немцы — цивилизованный народ, я с ними не раз встречался», — и отказался ехать. Его убили в первый же день оккупации. Какой-то подвыпивший солдатик остановил деда на улице и спросил: «Иуде?» Дед кивнул. Солдатик поставил его к забору и застрелил. Просто так — поставил и застрелил. Хоронить не разрешали, и дед ещё несколько дней валялся на улице в пыли, а сошедшая с ума бабка сидела над ним. А когда разрешили, она ещё месяц жила на кладбище, на могиле деда, и сердобольные соседи носили ей еду. Убили её потом, в гетто. Немец молчал, продолжая ковырять лопатой землю, и мы тоже молчали. А солдатик смотрел на нас, ожидая, когда мы уйдём. Мама открыла сумку, которую несла с базара, достала оттуда кусок хлеба и протянула немцу. Солдатик сделал вид, что не видит, и отвернулся. В благодарность немец хотел поцеловать маме руку, но она отдёрнула её, и мы пошли. «Ты умеешь говорить по-немецки? — спросил я, когда мы отошли подальше. «Нет, — сказала мама. — Он похож на еврейский. Ну, как белорусский и русский». Дальше мы шли молча, думая каждый о своём. Дома мама сварила чугунок картошки, завернула её в полотенце, чтобы не остыла,
и попросила меня отнести немцу. Но я боялся, и пошла старшая сестра…

…Герр Кребс налил по второй рюмке и произнёс тост за мир и дружбу. Он продолжал повторять, какой я гениальный режиссёр и как ему нравятся мои фильмы, которые он всегда смотрит с огромным удовольствием. А я сидел, не зная, куда девать глаза от неловкости на это враньё. Никаких моих фильмов герр Кребс, конечно же, не видел, и услышал моё имя лишь за час до моего появления. Ему как хозяину самой большой в Гамбурге киностудии, позвонил бургомистр города и попросил принять гостя. Ну, а бургомистру ведь не откажешь. Да и кого могли привезти от бургомистра? Какую-нибудь важную персону…

Я и сам начал ощущать себя важной персоной, особенно когда меня поселили в старинном пятизвёздочном люкс-отеле «Гамбург». Дородный портье торжественно проводил меня до номера, поясняя по ходу, что справа от меня разместился брат короля Иордании, а слева — ещё чей-то важный родственник. Но особую свою значимость я ощутил вечером, когда увидел у двери соседнего номера выставленную для чистки лакированную обувь, в которой тускло отражался свет коридорных люстр. О таком я лишь в старых романах читал. Подумав, я снял свои единственные штиблеты и тоже выставил их. Походил в носках по мягкому ковру и осторожно выглянул в коридор. Коридор был пуст. Штиблеты стояли на прежнем месте — никто их не украл. Они явно уступали королевским — не тот блеск, и особенно каблуки. Каблуки были стоптаны, будто надеты набекрень, как шапка у лихого гуляки. Я представил, как брат короля выглядывает в коридор и видит мои штиблеты. Стало не по себе. Мне — 33, возраст Христа, и такие штиблеты… Протянув руку, я тихо забрал их обратно, а потом закрыл дверь и сел на диван. «Интересно, на чём прибыли в Германию мои соседи?» — подумал я и представил королевского брата, едущего, как и я, на третьей верхней полке общего вагона балканского экспресса «Белград-Мюнхен». Вагон был набит югославскими гастарбáйтерами, возвращавшимися в Германию
после отпусков. Они пили рáкию, закусывая её домашними продуктами, шумно смеялись и беспрерывно дымили тяжёлыми самокрутками. А я лежал на верхней полке, уставившись в потолок, и сквозь табачный дым пытался увидеть будущее.

Вообще, это была неожиданная для меня поездка. В те далёкие семидесятые годы каждый россиянин с советским паспортом, оказавшийся за границей не по линии КГБ, был фигурой редкой и экзотической. При виде его сердобольные западные сердца наполнялись гордостью за свою свободу. Его жалели, как вырвавшегося из неволи раба, и всячески хотели помочь. Меня приглашали на специально организованные ужины, чтобы показать друзьям, как диковинный экспонат. А я с неуёмным жаром молодости старался раскрыть этим милым и наивным, как мне казалось, людям глаза на тюремную российскую жизнь, на горе моей страны. Я чувствовал себя мессией. Мне казалось, что как только мир
узнает правду — всё изменится, рухнет ненавистный режим. После одной из таких пламенных речей в защиту свободы, мой пыл охладил французский журналист, аккредитованный в Белграде. «Свободу вместо закуски на стол не поставишь, — цинично усмехнувшись, сказал он, беря меня за пуговицу. — Так что мой вам совет: не сжигайте за собой мосты. Там вы были успешным режиссёром, частью советской элиты, не так ли?!» Боже, как я его возненавидел! Каким мерзким предателем выглядел он в моих глазах! На одной из таких вечеринок я познакомился с Константином — главным редактором немецкой радиостанции, вещавшей на восточно-европейские страны. Он был приятный парень лет сорока, полунемец-полусерб, жил где-то под Кёльном, а в Белград приехал по каким-то своим делам. Константин хорошо владел сербским, и мы разговорились — он на сербском, я на русском — даже не замечая, что говорим на разных языках. Мы сразу понравились друг другу, и уже во время второй нашей встречи, он сказал: «Вы должны увидеть Германию. Приезжайте ко мне в гости, поживите пару недель. Я пришлю вам приглашение». Видимо ему и в голову не приходило, что, кроме приглашения, мне ещё нужны деньги на билет, и разрешение советского консула.

…Консул встретил меня ледяным взглядом и сразу окунул в хорошо знакомое советским людям состояние, наполненное напряжённым ожиданием чего-то омерзительно неотвратимого. В голове всплыла сценка, которую я наблюдал месяц назад в Москве, когда получал визу на выезд. Начальник высокого ранга наставлял подчиненного: «Запомни, — назидательно говорил он, — человек с советским паспортом, выехавший за границу не по государственным делам, советским человеком уже не является. Он требует проверки!» И будто продолжая эту мысль, мои размышления прервал консул: «Вас выпустили в Югославию, а не в Германию, — строго сказал он, посмотрев на меня, как на врага. — Прошу это помнить». — И встал, давая понять, что аудиенция окончена. «Вы, по-видимому, путаете терминологию, — сказал я и тоже встал. — Выпускают из тюрьмы, а мне лишь выдали визу на выезд». Такой реакции он явно не ожидал. Лицо вдруг потеряло присущую кагэбэшникам напускную суровость, и стало растерянным. «Там сейчас плохая погода, — заискивающе сказал он. — Дождь и слякоть…» «Ничего, — сказал я, — постараюсь не простудиться». И вышел.

…«Брáте, — тронул меня за плечо пьяненький югослав, — чего лежишь, спускайся вниз, выпьем…» И я спустился со своей третьей полки. А дальше я уже мало что помню. Помню, что меня дружески хлопали по спине, говорили: «Русс… русс…» — и подливали в стакан. Обнявшись, мы пели «стáрогрáдске песни» — мелодичные и задушевные, как цыганские мотивы.

Германия встретила меня чудесной весенней погодой — солнечной и тёплой. В Мюнхене я пересел на поезд, идущий в Кёльн. В купе нас было трое — ещё дама и какой-то господин. Дама вязала, а господин нацепил очки и углубился в чтение. Я же смотрел в окно, за которым пробегали цветные домики, лубочные лужайки и непривычный для меня своим спокойствием и благополучием мир. Для российского глаза, он был абсолютно неправдоподобен своей акварельной чистотой. «Бúтте», — оторвала меня от созерцания дама, протягивая шоколадку. Я поблагодарил. Дама ещё что-то сказала, но я не понял и улыбнулся. Она тоже улыбнулась. «Гастарбáйтер?» — спросила она, указывая на меня. «Да, — сказал я, — гастарбáйтер».

zh-31-15

Фото: Кёльнский кафедральный собор.

…В Кёльне на перроне меня ждал Константин. Рядом с ним стояла красивая блондинка с букетиком красных тюльпанов. «С приездом!» — сказала она по-русски. «Познакомьтесь, — сказал Константин. — Это Марго, сотрудница нашего радио. Она говорит по-русски и поможет вам». «Спасибо, — сказал я. — Вы русская?» «Нет, — сказала Марго, улыбнувшись. — Немка со славянским уклоном…» «Уклон — это родственные связи или состояние души?» — попытался пошутить я. «Состояние души», — рассмеялась она и взяла меня под руку. «Едем ужинать», — сказал Константин, беря мой чемодан, и мы направились к машине.

В таверне «Три шляпы» Константин, видимо, был завсегдатаем, так как хозяин приветствовал его, как старого друга, и, не спрашивая, что принести, сразу стал накрывать на стол. «Стоп, — сказал ему Константин, — сегодня по-другому. Сегодня у нас гость из Москвы». «Из Москвы?! — удивился хозяин, и приветливо хлопнул меня по плечу. — Сталинград!!!» Он ушёл и вернулся через несколько минут, осторожно неся огромную стеклянную «рюмку» — литра на три — на полуметровой ножке, наполненную водкой. По залу прошло весёлое оживление. Хозяин торжественно поставил «рюмку» передо мной. Зал дружно зааплодировал. «Гостю из Москвы от заведения!» — смеясь, перевела Марго его слова. «Спасибо, — сказал я, — но если уж так, то по кругу…» «Что значит „по кругу”?» — не поняла Марго. «Это как на брудершафт со всеми присутствующими», — пояснил я. Марго перевела. Зал опять зааплодировал. Я поднял «рюмку» двумя руками, отпил несколько глотков и передал Константину. Константин со смехом попытался засунуть в неё голову…

Утром, когда я встал, Константина уже не было. Он уехал на радио. Фрау Грета бесшумно двигалась по дому, чтобы не разбудить гостя, а дети играли в саду. Она была худенькая, со смуглым от сельского загара лицом и жилистыми руками. Увидев, что я встал, она улыбнулась и жестом пригласила к столу завтракать. «Фриц!» — закричала она в окно.

Слово «фриц» резануло слух. У нас, мальчишек военного времени, оно было оскорбительным и являлось синонимом слову «немец» или «враг». Им мы дразнили тех, кого презирали. «Фриц, — повторила фрау Грета, — иди в дом». Появился мальчик лет девяти. «Дóброютро!» — вежливо поздоровался он со мной. «Ты говоришь по-сербски?» — удивился я. «Да, — сказал он. — Я два года жил у бабушки в Белграде и там выучил». «А сестра тоже говорит?» «Нет, только я и папа».

Дом был большой, двухэтажный, с палисадником и цветами. Он находился в деревне, километрах в двадцати от Кёльна. После завтрака Фриц повёл меня показывать деревню. Она была чистенькая, будто её мыли шваброй. На поле за домами паслись коровы — тоже чистенькие, с круглыми животами. Прохожие приветливо здоровались, и я отвечал им: «Гутенмóрген». Вернулись мы к обеду. Фрау Грета поливала цветы. Увидев нас, она что-то сказала сыну. «Всё готово, — перевёл Фриц, — можно мыть руки и к столу».

Обед был вкусный — много разных колбас, пиво и сырое рубленое мясо со специями и яйцом — «татарский бифштекс». После обеда фрау Грета ушла к соседям, а я сидел в саду в кресле-качалке и пытался читать немецко-русский разговорник. Пытался, но не получалось. Возбуждение от первого дня пребывания в Германии было слишком сильным, и в голову лезли мысли, связанные с войной… Как горел наш город… Как мы с мамой бежали по шоссе, а над нами низко-низко, так низко, что я видел лица пилотов, пронеслось несколько немецких штурмовиков. Один из пилотов даже засмеялся и махнул рукой. Видимо, ему было смешно, как испуганно и неуклюже бежала эта ополоумевшая от страха толпа. А потом воспоминания перекинулись в далёкую Среднюю Азию, где мы были в эвакуации. Я вспомнил бухарский базар и безногого лётчика с орденами на груди, который сидел на земле в пыли и играл на гармошке, а нищий базарный люд бросал ему в шапку копейки. А потом, напившись на эти копейки, он валялся в той же самой базарной пыли, а потом опять играл, а потом
опять валялся…

Видимо, пригревшись на солнце, я задремал, а когда открыл глаза, то рядом стоял маленький Фриц и дёргал меня за рукав. Мама спрашивала, не проголодался ли я?

Константин вернулся поздно вечером. Он чувствовал себя неловко передо мной. «Простите, что оставил вас одного на весь день, — сказал он. — Но когда начинаются международные проблемы, у нас на радио резко возрастает объём работы». «А что опять случилось? — спросил я. — Какая королевская тёща не поладила с президентской женой?» «А ну их упúчкину матер, — выругался Константин по-сербски. — Пошли пить пиво…»

Следующие три дня Константин был занят, и я скучал в одиночестве, так как маленький Фриц с сестрой отправились с друзьями к морю. Ехать одному почти без языка в большой незнакомый мне город не хотелось — и я бродил по деревне, разглядывая чужую жизнь. Иногда заходил в местную пивную, посидеть и выпить кружку-другую. Хозяин пивной был рад новому гостю, пытался поговорить со мной, но не получалось, и мы просто улыбались друг другу.

С фрау Гретой у меня тоже установились дружеские отношения. Она ставила на стол, а я говорил «дáнкешон». На третий день, за ужином, считая, что я не пойму, она спросила у мужа: «Сколько он у нас ещё будет жить?» Я сделал вид, что не понял, и уткнулся в тарелку. «Столько, сколько надо, — резко ответил Константин. — Это мой гость, и прошу тебя подобных вопросов больше не задавать». А потом мы пошли с ним пить пиво в сельскую таверну.

На следующее утро приехала Марго. Она была в спортивных брюках и тонком свитере, красиво облегавшем её высокую стройную фигуру. Вся она излучала свежесть и чистоту, как цветок после дождя. Мы расцеловались, как старые друзья. «Едем в Кобленц на обед к одному архитектору, — сказала она. — Он югослав, друг Константина. Очень хочет с вами познакомиться». «А может, лучше в Кёльн?» — спросил я. «В Кёльн поедем завтра. Константин отпустил меня на неделю с работы, так что я теперь полностью в вашем распоряжении». «Полностью?» — пошутил я. Марго бросила на меня взгляд и ничего не ответила.

Свой открытый кабриолет она вела великолепно — с изяществом, но без кокетства. Дорога была красивая, вдоль Рейна. На противоположном берегу на холмах, как на фламандских полотнах, иногда проплывали старинные замки-крепости. Я откинул голову на спинку сидения и закрыл глаза. Лицо приятно обдувало ветром. «О чём вы думаете?» — после долгого молчания спросила Марго.
«Так, ни о чём, — сказал я. — О прошлом и о будущем… Почему одни народы живут в достатке и чистоте, а другие наоборот. Чем отличаются люди друг от друга…» «А они отличаются?» «Не знаю… И ещё я думал о вас. Марго — это немецкое имя?» «А как же! Маргарита — возлюбленная Фауста». «У вас есть семья?» «Был муж, но мы разошлись». «Почему?» «Я не бюргерша… Для меня мужчина — друг, а не добытчик». Мы замолчали, глядя на бегущую навстречу дорогу. «Что вас подтолкнуло к изучению русского языка?» — спросил я после паузы. Марго долго молчала, будто раздумывая над ответом. «Жизнь», — наконец сказала она, и я больше не спрашивал.

Архитектор оказался симпатичным парнем по имени Слáвко, перешагнувшим рубеж сорока, но всё ещё остающимся весёлым холостяком. Родом он был из Загреба. Встретил он нас на улице перед своим домом. «А я уже жду, — сказал он, — где вы потерялись?» «Любовались Рейном», — сказала Марго, легко выпрыгнув из машины. «Вы здесь впервые?» — спросил он, обращаясь ко мне и протягивая для приветствия руку. «Впервые», — сказал я. «Тогда понятно… Рейн — это сказка». Они дружески обнялись с Марго. «Ну, сразу к столу или как?» — спросил он. «Может, погуляем, чтобы размять ноги», — предложила Марго.

И мы пошли по спускающейся вниз улочке в сторону Рейна. Улочка была уютная, вымощенная «под старину» крупным булыжником, с десятком небольших ресторанчиков. Она сползала змеёй к причалу, возле которого покачивались лодки.

«Давно вы в Германии?»- спросил я. «Двенадцать лет», — ответил Слáвко. «И чем занимаетесь?» «Чем занимаюсь?! — усмехнулся он. — Хороший вопрос. Веду жизнь обеспеченного холостяка, а раньше голодал…» «Вы архитектор?» «Был архитектором, а теперь повар. Архитектура — моя профессия, а кулинария — хобби. Когда есть желание — варю-жарю в собственных ресторанчиках…» «В собственных? Их много?» «Как сказать… Для меня много. Эта улица — практически вся моя…» «Он богатенький Буратино», — улыбнулась Марго. «Вот видишь… А ты всё отказываешься выйти за меня замуж!» «Меня вполне устраивает дружба», — сказала Марго.

«Что значит голодали?» — спросил я. «Это длинная история. Как про Золушку. Когда двенадцать лет назад я приехал сюда из Югославии на заработки без копейки в кармане, мне даже переночевать негде было… Повезло, устроился на стройку рабочим и спал прямо в тех домах, которые строил. Пока была работа, было ещё кое-как, но потом работа закончилась. Полгода искал новую, жил по ночлежкам, на две-три марки в день. Уезжать обратно в Югославию, как побитая собака, ужасно не хотелось… Наш Тито ведь не лучше вашего Сталина…» «Ну уж, не совсем так…» — возразил я. «А чем они отличаются?» « Как вам сказать… Мне кажется, что Тито любит смотреть в зеркало, а Сталин смотрел в окно». Слáвко рассмеялся: «Пожалуй, вы правы. А то бы я и в Германию не попал». «Вот именно. И что дальше было?»

«Дальше было ещё хуже. Денег даже на обратный билет не было, и взять не у кого. С отчаяния я позвонил в Кёльн на „вражеское” радио, которое на Югославию вещало. Думал, может, им там человек с сербским языком нужен. Случайно попал на Константина. Рассказал ему свою историю. Никакой работы для меня там, конечно, не было, но деньги на билет он мне всё же выслал. Из собственного кармана, по-братски. Сказал: вернёшь, когда сможешь. И всё. Я уже собрался уезжать. За несколько дней до отъезда в старой газете прочитал объявление, что требуются чертёжники для какого-то проекта. Зашёл по указанному адресу. Там говорят — уже не требуются, проект закрывается, так как архитектор отказался от него, и сроки прошли. На весь проект со строительством было отпущено полтора года, а уже десять месяцев прошло, так что фирма проект закрывает. Я сказал, что я — архитектор из Югославии, и упросил их показать мне проектное задание. Они показали. Просидев над ним часа два, я предложил им своё решение проекта. Решение им понравилось, и они повели меня к главному инженеру. Он был скептик, но всё же выслушал. Потом говорит: „Готов дать вам на проект два месяца. Получится — оплачу, а нет — так нет. Без гарантий”. Я согласился. Деньги Константина пошли на комнатушку, которую я снял. Работал по двадцать часов в сутки. Ровно через два месяца положил перед главным инженером готовый проект. Он был удивлён, а потом говорит: „Хочешь руководить строительством? Но учти, вместо года есть всего шесть месяцев”. Я собрал с полсотни голодных югославов со всей Германии и сказал им: „Ребята, есть шанс. Харчи и сигареты мои, но работать по двадцать четыре часа. Спать здесь же, на кирпичах. Полная оплата по завершении”. Я знаю наших людей. Когда нужда заставит, они могут работать, как кони. И мы сделали. Так я заработал свою первую сотню тысяч. А потом уже стало легче. Купил дом, вон тот, — показал он, — где сейчас ресторан. Мой первый ресторан… — Слáвко усмехнулся каким-то своим мыслям. — Константину я позвонил через три года. Он, конечно, давно обо мне забыл, но я напомнил. Спрашиваю у него: вы стоите или сидите? Он говорит: стою. Я говорю: тогда сядьте, я — миллионер, хочу вернуть вам долг. Так мы впервые встретились и подружились».

«После первого миллиона он начал приставать ко мне, — подхватила Марго, — но я выстояла, и он переключился на кулинарию». «От горя, но с надеждой…» — сказал Слáвко. Марго сняла туфлю, взяла меня за руку для равновесия и опустила ногу в Рейн. «Прохладно, но приятно, — сказала она. — Вот бы искупаться…» «Так в чём дело?!» — сказал Слáвко. «Купальника нет», — сказала она. «Ерунда… Мы отвернёмся. И только чуть-чуть будем подглядывать, а остальные пусть ослепнут…»

Слáвко кормил нас югославскими деликатесами — чевáбчичами, плéсковицей, какими-то вкусными жареными потрохами и обильно поил рáкией в одном из своих ресторанов. Готовил он сам, бегая то на кухню, то к столу, чтобы чокнуться и выпить. Пили мы с ним, а Марго лишь делала вид, подливая себе сок. К полуночи мы с ним уже были хороши. Я чуть не заснул в туалете, а он хотел тут же лететь в Париж и продолжить пьянку там. И лишь трезвый голос Марго положил конец этому веселью. Слáвко предлагал остаться ночевать у него, но Марго решила ехать. Она погрузила меня на сидение и застегнула на мне ремни. Через час езды ночной ветер несколько выдул из меня алкоголь, и я стал наблюдать за звёздами. На чёрном небе они были особенно ярки и романтичны. Я посмотрел на Марго. Её профиль был великолепен. «Остановись, пожалуйста», — сказал я, и Марго свернула на обочину. «Тебе надо в кусты?» — спросила она. «Нет, — сказал я, — мне надо тебя поцеловать». И поцеловал её. Она не сопротивлялась, а прижалась ко мне и закрыла глаза. «Но я — не миллионер», — сказал я. «Это заметно», — сказала она. «И еврей…» «А вот глупости я не люблю», — сказала она. И поцеловала меня.

Когда я проснулся, Марго рядом уже не было. Я начал соображать, где я и что со мной. Она вошла, держа поднос с кофе. «Где мы?» — спросил я. «В Кёльне», — сказала она. «Я имею в виду — это твой дом?» «Нет, — сказала она, — мой дом
в Мюнхене, а эту квартиру я снимаю, когда работаю здесь на радио».

Две недели пролетели, я и не заметил. Через два дня надо было уезжать. Константин чувствовал себя неловко из-за того, что мало уделил мне внимания. Мы встречались только по вечерам, так он был занят. В этот вечер он приехал как всегда поздно. «К чертям всё! — сказал он. — Я взял отгул на два дня. Завтра поедем в Кёльн и гульнём». Утром он действительно никуда не торопился. Мы спокойно позавтракали, а потом сели в его открытый «Мерседес» и покатили. «Я только минут на десять в Бонн, в министерство должен заскочить по делу, — сказал Константин. — Это недалеко. Вы подождёте меня в машине, и потом мы свободны». Дорога была пуста, и мы шли по автобану на хорошей скорости. Ветер бил в лицо, и я ощущал приятную лёгкость, но в тоже время и какую-то тревогу. Я думал о Марго.

Константин, как и обещал, вернулся минут через пятнадцать. Он улыбался и был весел. «Тут такая интересная история… — сказал он. — В министерстве сейчас работает закупочная комиссия. Просматривают иностранные фильмы. Я заскочил к знакомым ребятам из отдела кино, а они — представляете! — как раз смотрят фильм из России. Оказалось — ваш фильм! Я говорю: а режиссёр-то у меня в машине сидит!.. Они говорят: здорово, тащи его сюда, мы его фильм купили, так что есть повод выпить. Как, а?.. Может, посидим с ребятами полчасика?» Полчасика не получилось, получилось три. Киношники — всюду киношники, так что общий язык мы нашли быстро, особенно после двух бутылок хорошего французского коньяка. Их интересовало, как мне понравилась Германия. Узнав, что я почти ничего не видел и через день уезжаю, они решили, что так не годится, и начали бурно что-то обсуждать. Герхард, как старший по отделу кино, куда-то ушёл и вернулся минут через сорок.

«Всё, — сказал он, — дело сделано… Вы теперь гость правительства». Все захлопали. «Здорово! — сказал Константин. — Как тебе это удалось так быстро?» «У министра есть гостевой резерв», — сказал Герхард. «Что значит „гость правительства”?» — не понял я.

«У нас есть такая форма приглашения, — сказал Константин. — Она распространяется на людей науки и искусства. Её ещё Аденауэр сразу после войны ввёл. Германия, как вы понимаете, имела тогда не самую лучшую репутацию в мире. Вот нам и хотелось, чтобы хоть что-то хорошее кто-то о нас сказал. Мы приглашали известных зарубежных деятелей, давали им возможность поездить по стране и, если потом кто-то из них что-то положительное о нас напишет — уже хорошо». «Другими словами, покупали доброе отношение к себе», — попытался пошутить я. «Нет, — чуть обиженно ответил Константин. — Приглашение ни к чему не обязывает. Хочешь пиши, хочешь нет».

«Действовать начинает с завтрашнего дня, — сказал Герхард, — так что с завтрашнего дня вы — правительственная персона. Всё включено — билеты, транспорт, гостиницы, переводчица. В каждом городе — приём у бургомистра и встречи с коллегами по профессии. На две недели. Устраивает?» «Слов нет! — сказал я. — Но у меня же виза кончается». «Это мы уладим», — сказал Герхард. «А о чём говорить с бургомистром?» «Ни о чем, — рассмеялся Герхард. — На то он и бургомистр, чтобы пожимать руки».

Я был приятно ошарашен, но Константин, кажется, был доволен ещё больше, чем я, и пригласил всех на ужин в «Три шляпы».

Маршрут поездки составляла Марго, а я лишь кивал головой. Первым должен был быть старинный студенческий городок Гейдельберг, в котором она училась. Затем шли Гамбург, Берлин, Мюнхен. Через два дня мы с ней уже сидели в этом городке, за столиком, который стоял на верху гигантской — высотой в двухэтажный дом — бочки, наполненной вином. Тысячи литров вина плескались
под нами. Эту старую пивную студенты так и окрестили — «Бочка». Который уж век она была излюбленным местом гейдельбергской молодёжи. Здесь они устраивали свадьбы, празднества и просто весёлые пирушки. «Мы ходили сюда чаще, чем на занятия, — рассказывала Марго, положив голову мне на плечо. — Здесь начинались все амурные дела». «И некоторые из них заканчивались непри-
ятностями для всего человечества», — сказал я, обняв её. «Почему для человечества?» — не поняла она. «Более полувека назад на этой бочке, а, возможно, и за этим самым столиком, сидела милая студенческая пара. Он — нежный девятнадцатилетний мальчик из Штатов, а она — очаровательная белокурая Гретхен, дочка хозяйки, у которой он снимал комнату. Она ему очень нравилась. После „Бочки” они пошли гулять. Она любила смотреть на звёзды, и, чтобы доставить ей удовольствие, он, гордо выпятив грудь, сказал, что со вчерашнего дня знает, почему звёзды мерцают…» «Красивая легенда», — сказала Марго. «Это не легенда. Мне довелось встретиться с этим мальчиком, когда он уже подрос. Если бы она его тогда не поцеловала, то он, возможно, перестал бы интересоваться звёздами и, возможно, не придумал бы ядерную бомбу». Марго обняла меня и притянула к себе. «А если я тебя сейчас поцелую — это не чревато неприятностями для человечества?» — тихо спросила она.

Знакомство с Гамбургом планировалось начать с бургомистра, но он отсутствовал, и приём был перенесён на следующий день, так что сегодня вечер
был свободен. Марго решила показать мне «улицу красных фонарей» — знаменитый Рипербан, вотчину проституток и моряков, прибывающих в гамбургский порт со всех океанов мира. Район был обнесён забором, на котором красовались намалёванные от руки аршинные надписи — «только для мужчин», «женщинам не входить», и для устрашения нарисован кулак.

«Всё, — сказала Марго, когда мы подошли к воротам, — дальше ты отправляешься один, в свободное плавание». «Не боишься, что утону?» «Осознанный риск профессии, — сказала Марго, поцеловав меня. — Как верная подруга моряка, буду ждать тебя здесь».

Рипербан был городом-аквариумом, городом-зверинцем — кому что нравится. В огромных застеклённых витринах, представлявших собой комнаты-будуары, на диванах, креслах, кроватях в разных позах и с разной степенью обнажённости, сидели, лежали, стояли, наводили косметику, а то и просто спали, сотни девиц на все вкусы, разных габаритов, масти и цвета кожи. Это был живой товар высшей пробы, на котором стоял знак качества. Они были не только великими актрисами по жизни, но и великими психологами, мгновенно схватывающими проходящие мимо человеческие характеры, их потребности и возможности. Некоторые из ви-
трин были затянуты тёмными шторами, что означало, что объект сейчас занят, он в работе. Вдоль витрин, — подмигивая, хихикая, острословя, — текла плотная мужская река, с воспалёнными глазами, учащённым дыханием, разыгравшимся воображением. Огромное тело Рипербана пульсировало, выделяя пот и сперму. Прямо за углом, на виду у всех, скрежеща зубами и выкрикивая в экстазе непонятные слова, яростно онанировал пьяный турок, сберегая, по-видимому, заработанную валюту для далёкой семьи.

Какой-то прижимистый морячок торговался через форточку с полногрудой девицей. «Десять», — говорила она. «Чего?» — не понял он. «Монгольских тугриков…» — засмеялась девица. Лицо морячка приняло кислое выражение. «Ладно, пять марок», — согласилась девица. Лицо морячка не изменилось. «А ты, умник, хочешь вообще бесплатно?! — крикнула она и захлопнула форточку.

«Вот именно, — сказала Марго, беря меня под руку. — Бесплатным бывает только сыр в мышеловке». «Ты откуда! — удивился я. — Тебе же сюда нельзя…» «Не выдержала», — призналась она. «Ревность?!» — пошутил я. «Нет, — сказала она и потёрлась щекой о моё плечо. — Боялась, что ты один не справишься…»

На следующее утро нас принял бургомистр. Он был приветлив. Как и предсказывал Герхард, беседа была ни о чём и продолжалась не более десяти минут. Хозяин города пожелал мне приятной поездки о Германии и плодотворных встреч с коллегами. «Вот мы и встречались…» — Герр Кребс налил по третьей или уже по четвёртой рюмке, и мы опять чокнулись. Он, видимо, начал хмелеть и втягивался в им же придуманную игру. Она ему нравилась. «А что! — игриво продолжал он. — Найти какую- нибудь забавную тему… Совместная постановка… Талантливый русский режиссёр и немецкий продюсер… Как, а?» Ему было весело от выпитого, а мне нет. Он явно иронизировал, компенсируя этим досаду за впустую потраченное время. А я смотрел на его благополучные розовые щёчки, смеющиеся глаза, и откуда-то из глубины сознания поднимались неловкость, стыд, обида, переходящие в злость. Как в упрямые мальчишеские годы, захотелось ответить чем-то резким и грубым. Такое чувство, по-видимому, испытывает нищий, когда сытый подвыпивший богатей от избыточного самолюбования обнимает его, разыгрывая равенство и братство. «Неплохая идея», — сказал я. «Вам и карты в руки, — сказал герр Кребс, опять потянувшись за бутылкой. — Главное найти тему…»

В голове у меня было пусто. Туда, почему-то, лез пленный немец, замёрзший солдатик с ружьём, мама идущая с базара… «Есть неплохая тема», — сказал я. «Какая?» — поинтересовался герр Кребс, разливая по рюмкам. «Страна моих врагов», — сказал я. Название возникло помимо моей воли, оно просто выскочило из меня.

Бутылка на мгновение повисла в воздухе, а затем герр Кребс удивлённо посмотрел на меня: «Это о чём?» «О нас с вами, — сказал я. — Я — русский еврей, впервые приехавший в вашу страну. Вы убили моих родных и близких. Растерзали мой народ. Как я могу относиться к вам?! Вот об этом и фильм…»

Герр Кребс медленно поставил бутылку. Мне даже показалось, что он впервые увидел меня. «Вы это серьёзно?» — после долгой паузы тихо спросил он. «Вполне», — сказал я. Он замолчал, неподвижно глядя в стол. Лицо его стало серьёзным и не таким круглым и благополучным, как раньше. Я посмотрел на Марго. Она тоже смотрела в одну точку. Её красивые длинные пальцы дрожали. Мне захотелось обнять её. Молчание затягивалось. Герр Кребс ещё раз внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Прошла долгая минута, а может и две. «Ну, что ж, — произнёс он, наконец, отвечая, видимо, на какие-то свои мысли. — Пусть будет так». И нажал кнопку вызова. Вошёл молодой человек. «Принесите, пожалуйста, документы для контракта», — сказал ему герр Кребс, и молодой человек вышел.

Мы сидели молча. Наполненные рюмки стояли нетронутыми. Марго продолжала смотреть в пол, а герр Кребс бесцельно перекладывал бумаги. Опять вошёл молодой человек и положил перед ним документы. Герр Кребс молча подписал их и подвинул ко мне. «Подписывайте, — сказал он. — Это контракт. И проставьте сумму гонорара, какую сочтёте нужной. Детали мы внесём потом».

Честно говоря, на мгновение я растерялся. Не знаю, заметил ли это герр Кребс, но Марго заметила. Я понял это по её глазам, метнувшимся мне на помощь. Мне даже показалось, что она хочет встать и подойти ко мне, но осталась сидеть, продолжая бесстрастно переводить. Было ясно, что делает она это с трудом. «Хорошо, — сказал я, всё ещё не веря, что это не игра, и подписал контракт. — А сумму гонорара вы, пожалуйста, проставьте сами. В этом я небольшой специалист…» А потом взял со стола рюмку и, не чокаясь, выпил её. Герр Кребс неожиданно рассмеялся. «Пожалуй, это самое верное решение», — сказал он, и тоже выпил. Открыв дверцу бара, он достал ящик с сигарами. «Прошу, — сказал он. — Кубинские…» Мы закурили. «У нас три филиала, — сказал герр Кребс. — Кроме Гамбурга, есть студии в Берлине и Мюнхене. Думаю, что удобнее всего вам будет на мюнхенской студии. Тем более, что её директор — Георг Штульц — родом из Чехии. Он неплохо говорит по-русски». «Отлично! — неожиданно сказала Марго. — Это и меня устраивает. Значит, я смогу вернуться к своей работе». «Мы готовы хорошо оплатить ваш труд», — сказал герр Кребс, поворачиваясь к ней. «Спасибо, — сказала Марго, — но у меня — другая профессия. Господин режиссёр — гость нашего главного редактора, и тот попросил меня помочь. Если необходимость отпала, то я бы хотела вернуться в Кёльн».

Это был удар ниже пояса. Когда мы вышли, бледным уже был я, а не она. «Если хочешь, я откажусь от контракта», — сказал я. «Ни в коем случае, — сказала Марго. — Не в нём дело…» «Без тебя я всё равно не смогу сделать этот фильм», — сказал я. «Сможешь… — сказала она, — и должен». Я привлёк её к себе: «Ты понимаешь, что я люблю тебя… Очень люблю…» «Я тоже, — сказала Марго, — Любовь врагов… Именно поэтому ты должен сделать этот фильм без меня. Наши отношения не должны влиять на него. Это очень важно». Мы оба молчали. «Может быть, ты и права», — наконец сказал я и снова прижал её к себе. «Если мы это выдержим, тогда и всё остальное будет нашим, — сказала она и потёрлась лицом о мою грудь, будто прощаясь…

Продолжать «правительственное турне» не было смысла. Марго улетела в Кёльн, я в Мюнхен. В аэропорту я начал шарить глазами, пытаясь узнать среди встречающих господина Штульца, с которым мы до этого уже успели переговорить по телефону. Штульц оказался моим ровесником — рыжеволосый, с хорошей спортивной фигурой и приятной улыбкой. Рыжими у него были не только волосы, но и брови, ресницы, веснушки на лице и даже глаза. Я узнал его первым и подошёл. «Добрый день, Григорий», — сказал я. «Георгий, — поправил он меня, протягивая руку. — Григорий — это славянское имя. У вашего писателя Михаила Шолохова в „Тихом Доне” герой романа Григорий». Я открыл рот от удивления: «Откуда такие познания в русской литературе?» Георг рассмеялся: «Я чешский немец, родился в Праге. Родители бежали из Чехословакии от советского режима, так что и в школе, а затем и здесь в университете, я учил русский». «Здорово! — сказал я. — Почти земляки». С ним было легко, и взаимная симпатия между нами установилась почти сразу. «Есть предложение, — сказал Георг, когда мы сели в машину. — Зачем вам жить в гостинице? Я один, и комнат достаточно. Кроме того, русский язык начал пропадать, так что нужна практика. Да и вам в немецком попрактиковаться не помешало бы. Как?» Если это не стеснит вас, то принято с благодарностью», — сказал я, и мы поехали.

С момента моего прилёта в Мюнхен прошло уже больше месяца, но сценарий продвигался не так быстро, как хотелось бы. Я писал его по «гомéровскому» принципу — что вижу, о том и пою, если только не учитывать, что Гомер был слепым. Собственно говоря, я действительно ничего не выдумывал, а писал то, что чувствовал и видел в этой стране. Героями сценария были еврей из России, впервые приехавший в Германию, и немецкая девушка. То есть — я и Марго. Вечерами, устроившись в креслах друг против друга и потягивая пиво, мы с Георгом читали написанные страницы и обсуждали их. «Что это у тебя все немцы рыжие, скуластые, с волосатыми руками, похожие на злодеев?» — спрашивал он. «А ты посмотри в зеркало, — говорил я, — правда, злодейства в тебе маловато, но ты ведь и немец не настоящий».

zh-31-16

Фото: Баварская деревня, в часе езды от Мюнхена.

Героиня сценария тоже попала под огонь его критики. Он не знал, что Марго — это реальная фигура, и считал её плодом моего испорченного вкуса. «Тоже мне нашёл героиню, — смеялся Георг. — Плоская, как заборная доска. Не мог что-нибудь покрасивее придумать? Ну, например, как Линда». Линда была его девушкой — крупная, белотелая, с тяжёлой мужской поступью и преданными добрыми глазами. Про себя я называл её инкубатором. В отличие от Георга, Марго не проявляла эмоций, когда я читал ей страницы по телефону. Больше слушала, иногда поправляла неточности в описании немецкого характера. Однажды она спросила меня: «А чем закончатся их отношения?» — имея в виду героев сценария. И я вдруг ощутил тревогу. Мне показалось, что это вовсе не сценарий, а моя жизнь. Реальная жизнь. Какая-то глубинная мистическая связь была между ними. «Я ещё и сам не знаю», — сказал я. Марго, видимо, тоже почувствовала эту связь, и замолчала. «Когда ты приедешь? — спросил я. — Мне тебя не хватает…» «Мне тоже, — сказала она, помолчав. — Но сейчас на радио идёт цикл моих передач. Мне надо завершить их». Я понимал, что всё это так и не совсем так. Просто она оберегала меня и пыталась сдержать уговор. Она не хотела, чтобы в мою работу вмешалось наше личное.

zh-31-17

Фото: Мюнхенская новая ратуша на Мариенплац.

Иногда по вечерам звонил Константин, чтобы узнать, как дела, не обижают ли меня темпераментные баварцы. Герр Кребс с точностью часового механизма, каждую неделю, как ритуал, присылал нам с Георгом то бутылку шнапса, который мы с ним пили при первой встрече, то бутылку своего любимого вина. Однажды позвонил Слáвко. Он узнал от Константина о моих делах и был искренне рад за меня.

В поисках сценарного материала я часами бродил по городу, сидел в парках, наблюдая за людскими потоками, и думал. Мне нравилось, когда на башне больших городских часов, под мелодичную музыку органа, начинали бегать разукрашенные гномики, отсчитывая время. Когда со своего гранитного постамента вот уж который век пúсал весёлый пузатенький немецкий мальчик, видимо, обпившись пивом. Когда, уставшие от жары и суеты большого города, люди молча сидели у фонтана, отдыхая и думая о чём-то своём. Когда к фонтану подбегала собака и начинала жадно лакать воду, а потом убегала по своим собачьим делам. Всё это была жизнь — текучая и непрерывная, днём и ночью. Она ставила множество вопросов — сложных, а порою и безответных.

zh-31-18

Фото: Часы Глокеншпиль на фасаде новой ратуши.

В один из дней Георг предложил мне съездить с ним в Дахау. Я насторожился. Про Дахау я знал всё, или почти всё. Один мой знакомый просидел в этом концлагере пять лет и чудом выжил. Он рассказывал мне про ужасы той жизни полнее, чем было написано в сотнях книг. «Зачем в Дахау?» — спросил я. «Для сценарного материала», — сказал Георг. «Всё, что я там увижу, я знаю и без поездки», — ответил я. «И всё же, давай съездим», — повторил он. Я посмотрел на него. «Если хочешь заняться мазохизмом, то делай это без меня», — попытался пошутить я. «Дело не в мазохизме, — ответил он. — Я уверен, что ни человек, ни народ, не могут очиститься от вины словесным покаянием. Надо пройти через боль. Дахау — это наша немецкая боль. Пока ты сам не прочувствуешь это, ты не сможешь сделать честный фильм о Германии». Это было сказано без пафоса, очень просто и очень серьёзно.

Лишь спустя время я понял глубину его слов. С той поездки прошло уже много лет, а я и сейчас могу повторить строчки, прочитанные мною у входа в этот музей ужасов. «… Вы входите в лагерь смерти. То, что вы увидите в нём, — это боль и позор немецкого народа. Единственное, о чём мы, жители города Дахау, просим вас — не отождествлять город Дахау с лагерем Дахау. Город Дахау дал миру просветителей и гуманистов, лагерь Дахау — ужас и смерть. Город Дахау — наша гордость, лагерь Дахау — наш позор».

Когда мы вышли, я был подавлен увиденным, и Георг сказал: «Прости, я не думал, что на тебя так сильно подействует Дахау…» «Сильно, — сказал я, — но ты был прав, это поможет».

Боясь упустить летнюю натуру, мы начали снимать, не дожидаясь, пока я закончу сценарий. Снимали в парках и на улицах. Георгу не удалось уломать меня и заставить переписать женскую роль. Моя героиня была похожа на Марго и соответствовала своему прототипу. На экране её отношения с партнёром складывались чересчур гладко и бесконфликтно, что меня настораживало. Я не знал, чем завершить сценарий. Последние страницы не удавались.

Марго прилетела во второй половине лета. Она поцеловала меня так, что я думал, что задохнусь, а потом, прижавшись, повисла на мне, и мы долго молчали. Я втягивал в себя её запахи, отчего кружилась голова, и наступало счастье. «Хочешь посмотреть отснятый материал?» — спросил я, когда мы ехали из аэропорта. «Нет, — сказала она, — я подожду. Я хочу увидеть законченный фильм». «Я тоже, — сказал я, — но у меня еще нет финала». «Даже в голове?» — спросила она. «Представь себе — даже в голове». «Тогда это серьёзно», — сказала она и легла мне на колени. Я чувствовал, как бьётся её сердце, и чувствовал её радость. Не заезжая домой, мы поужинали в весёлом ресторанчике, а потом отправились к ней. Дом был уютный, с множеством картин и фотографий на стенах, взятых в аккуратные рамки, и со свежим запахом цветов. В её отсутствие за ними кто-то ухаживал. Марго толкнула меня на диван, и я утонул в его мягкости и собственном блаженстве. Она ушла готовить кофе, а я оглядывал гостиную. На левой стене висели масляные копии старых немецких полотен и французский модерн. На правой — увеличенные фотографии каких-то людей. Некоторые из фото были чопорные, явно начала века, другие — любительские, сделанные наспех. Я встал с дивана и подошёл к стене. Какая-то фрау в старомодной шляпке
с пером держала под руку важного господина… Девочка с цветами, чем-то похожая на Марго… Группа молодых людей в новогодних маскарадных костюмах…
А дальше… Дальше я не всё помню… Это было, как замыкание — мгновенное отключение сознания. Молодой офицер в форме войск СС, с кобурой на поясе, улыбаясь, позировал, картинно поставив ногу в глянцевом сапоге на ступеньку полуразрушенного здания. На обгоревшей стене ещё можно было прочесть что-то
по-русски… Помню, я вцепился в спинку кресла, так меня качнуло. Я слишком хорошо знал это здание. По этим ступенькам я ползал, когда ещё не научился ходить. Это был городской театр. Мы жили в сотне метров от него. Где-то у этого забора эсэсовец убил деда… Я стоял, не понимая — реальность это или кино… И не услышал, как сзади подошла Марго. Мы оба молчали. «Это мой отец», — после долгой паузы сказала она. Я ничего не ответил и продолжал стоять. Потом повернулся, молча вышел из дома и пошёл по улице. Она не сделала попытки остановить меня.

Я шёл, не зная куда. Видимо, так ходят лунатики. Шумный вечерний город обтекал меня, но я не замечал его. Мы жили в чужих параллельных мирах.

Марго нашла меня далеко за полночь в одной из пивных на «старой фабрике» в Кунстпарке, где собираются полуночники. Я сидел за столиком один, с кружкой пива. Она села напротив. Мы оба молчали. Кругом суетились официанты, разнося любителям ночной трапезы огромные пенящиеся кружки и аппетитные свиные окорока. Кто-то из официантов крикнул: «У кого свиная голова?» — «У меня», — раздалось за соседним столиком.

«Он погиб за два месяца до моего рождения», — сказала Марго и назвала место гибели. Это был мой город. Я ничего не ответил. «Мама не выдержала его смерти… — Марго закрыла лицо руками. — Это единственная его фотография, сохранившаяся после войны. Как быть?! Это мой отец, понимаешь — отец! Я ведь тоже хочу иметь отца…»

«Понимаю… — сказал я. — Прости меня. Ты ни в чем не виновата. Это время… Мерзкое время… Мы оба должны перешагнуть через него. Но на это тоже требуется время». Мы ещё долго сидели молча, а потом она вдруг встала и уехала в аэропорт, сказав, что в Кёльне её ждут дела.

Я попросил Георга остановить на неделю съёмки, так как неважно себя чувствую. Это была бестактная с моей стороны просьба. Меня ждала группа, и студия несла убытки. Но Георг сделал это, ничего не сказав. Неделю я бесцельно бродил по городу, пытаясь что-то понять. Вон в той пивной начинался нацизм, а на этом углу фюрер орал речь, размахивая руками, и восторженная толпа вторила ему… Мимо текли лица — умные и глупые, весёлые и грустные, добрые и злые. Это были лица, обычные лица. Не мог же вон тот рыжий весельчак в кепи просто так поставить к забору старого человека и застрелить его… Но ведь это было!

Жёлтые осенние листья кружились, ложась на бронзовую грудь солдата. Я сидел в парке, под старым «Арсеналом», и смотрел на него. Он лежал на лафете, мёртвый, вытянувшись во весь свой мальчишеский рост, в каске и кованных солдатских сапогах, прижимая к плечу винтовку, готовясь в свой последний путь.
Бронзовые цветы окружали его. А у ног лежали живые красные розы. Их только что положила аккуратненькая сухая старушка, которая села напротив. Я смотрел на мальчишеское лицо солдата. Оно было суровым, и лишь краешки губ выражали детскую обиду смерти. Ему было не больше девятнадцати. Старушка сидела напротив, положив руки на колени, и смотрела вперёд. И вдруг меня аж подбросило. Я подошёл к ней и, подбирая немецкие слова, спросил: «Это ваш сын?» Она удивлённо посмотрела на меня. «Это памятник», — сказала она. А потом посмотрела внимательнее. «Впрочем… Да, это мой сын. Он погиб в сорок четвёртом. Ему было девятнадцать…» Она подвинулась, предлагая мне сесть, но я поблагодарил её и быстро ушёл. Я дошёл до первого телефона-автомата и позвонил Георгу. Ничего не объясняя, я попросил его назначить съёмку.

Снимать мы закончили к середине осени. Георг был доволен просмотром отснятого материала, а прилетевший принимать материал герр Кребс даже прослезился. Он оказался сентиментальным немцем. Как признался герр Кребс, он опасался, что фильм будет тяжёлый, с плохим концом, а я оказался молодец. Теперь оставались монтаж и озвучание. Больше не надо было вскакивать в четыре утра, чтобы не пропустить восход солнца или особое утреннее освещение, которое так любят операторы, и я мог спать до десяти. Иногда я вставал среди ночи, включал камин и долго сидел, глядя на газовое пламя. Георг считал, что это у меня творческий процесс, а в действительности я просто думал о Марго. Мне её до боли не хватало. Я ощущал её тело, глаза, запахи… Внутри что-то щемило от тоски, и я уже готов был схватить телефонную трубку. Но тут в сознании вдруг всплывал эсэсовец в глянцевых сапогах, мой мертвый дед, лежащий в пыли у забора, пленный немец с добрым лицом. В голове начиналась каша, и мозг, видимо, включал систему защиты — ужасно хотелось спать…

В один из дней из Белграда пришло сообщение, что меня там ждут. На киностудии «Авала-фильм» наконец-то решили запустить в производство мой сценарий, который получил первое место на конкурсе. Поскольку здесь монтаж фильма уже был закончен и остались лишь две-три смены озвучания, то через неделю-другую я уже мог ехать в Белград. Но, узнав об этом, герр Кребс разбушевался и заявил, что ляжет костьми, но не отпустит меня раньше премьеры, которая была запланирована на декабрь. Я молчал, не желая вступать с ним в спор, а Георг усмехался. «Не обращай внимания, — говорил он. — Кребс добряк. Я его знаю не первый год. Ты ему нравишься. Пройдёт два-три дня — он отойдёт и ещё что-нибудь выкинет». И он-таки выкинул.

Через несколько дней Георг зашёл ко мне в комнату и попросил меня спуститься с ним во двор. На лице у него играла хитрая улыбочка. Мы спустились. У дверей подъезда стоял новенький лимузин — «Фольксваген –1600». Я вопросительно посмотрел на Георга, мол, а дальше что?! Георг расхохотался и бросил мне ключи. «Твой, — сказал он. — Подарок от Кребса». Я стоял ошарашенный, держа ключи в руках, не зная, что ответить. «Я же сказал, что он что-нибудь выкинет», — продолжая смеяться, сказал Георг. «У меня сегодня, кажется, не день рождения и не день свадьбы…» — сказал я. «Для этого надо знать Кребса», — сказал Георг. Он посмотрел на часы и заторопился: «Всё, бегу. Через десять минут встреча. Увидимся вечером», — и исчез.

Была глубокая осень, но дни стояли великолепные — бабье лето. Город утопал в золоте. Фильм был практически завершён, оставалось лишь смонтировать негатив, но это уже было делом техники и не требовало моего присутствия. Кребс
сменил гнев на милость, но взял с меня слово, что я вернусь в декабре на премьеру. Я долго мучился, но потом набрался духу и позвонил Марго, сказав, что уезжаю. Разговаривали мы сдержанно, с долгими паузами. Мы договорились, что она приедет через два дня проводить меня. Через два дня она не приехала. Я всё понял и решил не откладывать отъезд.

Утром Георг проводил меня до автобана, ведущего к австрийской границе в сторону Зальцбурга. Дорога была чудесная. Покрытые осенним золотом баварские холмы медленно переходили в предгорья Альп. Я думал о Марго. Ещё недавно мы
с ней ехали по такой же красивой дороге. Она была за рулём… Я представил себе её профиль, изящный изгиб плеча, почувствовал запах её духов. На душе было тяжело. Несколько раз я останавливался, съезжая на обочину, и долго сидел, тупо глядя на дорогу, но потом опять трогался вперёд. К австрийской границе я подъехал во второй половине дня. Отпускной сезон подходил к концу, так что народу было много. Припарковав машину, я пошёл в таможню оформлять документы. Вернувшись через час и ещё не дойдя до стоянки, я увидел, что возле моей машины что-то происходит. Группа мужчин, бурно обсуждая нечто, пыталась раскачать её и сдвинуть с места. Что они говорили, я не понял, но несколько раз отчётливо уловил слово «идиот»… А в следующий миг я уже ничего не слышал. На противоположной стороне дороги стоял знакомый мне кабриолет и возле него Марго. Она смотрела на меня. Мы не сказали ни слова друг другу и ничего не выясняли. Просто обнялись и долго стояли прижавшись. Я чувствовал на своём лице её влажную от слёз щеку. «Я бы не выжила, если бы не нашла тебя», — наконец, произнесла она. Я целовал её глаза, губы, лицо. Мне хотелось взять её на руки и нести. Нести хоть на вершину Альп. Пожалуй, первый раз в жизни я понял, что такое счастье… Когда я пришёл в себя, то толпы возле моей машины уже не было. Им-таки удалось сдвинуть её с места. Как потом выяснилось, я запер в тупике туристский автобус с американцами из Чикаго, ко-
торые специально прилетели чартерным рейсом в Мюнхен, чтобы попасть на открытие музыкального фестиваля в Зальцбурге. Они и так опаздывали к началу, а тут им ещё подвернулся этот «идиот», на которого, как сказал подошедший полицейский, они обещали подать в суд.

Мы с Марго остались в гостинице и, как дети, сцепив руки, не могли оторваться друг от друга — весь вечер, всю ночь, всё утро. Никогда в жизни я не был так счастлив, как в тот день. Утром Марго сказала, что поедет со мной, что без меня она не сможет прожить и дня. Я поклялся, что вернусь через месяц, а пока она должна завершить дела в Кёльне. Потом мы ещё долго спорили, кто кого должен провожать, кто должен уехать первым. Марго на- стояла, что она дома, а я в гостях, что женщина должна провожать мужчину. А потом мы ещё долго не могли оторвать наших губ. А потом… Потом я ещё долго видел её красивую фигуру в зеркальце заднего обзора. Впереди была дорога, и виднелись вершины Альп.

zh-31-19

Фото: «Марго смотрела на меня. Мы не сказали ни слова друг другу и ничего не выясняли».

На этой ноте любви и заканчивается фильм. Он имел успех. Большой фестивальный успех. Но в жизни всё было совсем не так. Мы больше никогда не встретились. Марго погибла через неделю в автокатастрофе, на пути в Кёльн. Полицейский сказал, что она, видимо, задумалась. Я знаю, о чём она думала, ведь я в этот миг тоже думал о ней…

Иногда мне кажется, что прошлое мстит нам. Если бы я взял её с собой… Если бы я задумал фильм по-другому… Если бы… Как говорила моя погибшая в гетто бабушка, самое большое несчастье в жизни — это когда теряешь счастье…

Мюнхен — Белград

Балканская элегия

Мы продолжаем публикацию глав из будущей книги писателя Сола Шульмана «Сказки о жизни». Это книга о творческом пути, об учителях, о тех, кого любил, с кем дружил и работал. Стимулом к написанию книги послужило интервью, которое дал Сол Шульман известному обозревателю «Радио Свобода» Ивану Толстому.

Сол Шульман — писатель и режиссёр. Окончил Московский институт кинематографии, факультет кинорежиссуры. Ещё студентом был удостоен высшей награды Союза журналистов СССР, получив её за публицистическую ленту «Средь белого дня». Он был в числе тех, кто стоял у истоков зарождения одного из самых популярных в нашей стране сериалов — «Альманаха кинопутешествий», в котором проработал более десяти лет. Руководимые им киноэкспедиции можно было встретить в самых отдалённых уголках планеты — от Северного полюса до вершин Памира, джунглей Африки, островов Океании, пустынь Австралии. Его литературные и публицистические произведения изданы на многих языках мира, а книги «Россия умирает от смеха», «Инопланетяне над Россией», «Власть и Судьба», «Мы уходим последними…», «Мать и Сын», «Австралия — Terra Incognita. Когда звери ещё были людьми» завоевали популярность у читателей разных стран.

Сол Шульман — лауреат премии Союза журналистов СССР, член Союза писателей Москвы, член Союза кинематографистов России, член Гильдии кинорежиссёров России, член Гильдии драматургов Австралии, член президиума Международной евразийской академии телевидения и радио. Лауреат Международной конфедерации журналистских Союзов.

zh-31-01 Читать далее

Розовое гетто

Мы продолжаем публикацию глав из будущей книги писателя Сола Шульмана «Сказки о жизни». Это книга о творческом пути, об учителях, о тех, кого любил, с кем дружил и работал.

zh-30-01 Читать далее

Путешествие во времени (2/2)

Окончание (начало — в предыдущей публикации)

Мы продолжаем публикацию первой главы из будущей книги писателя Сола Шульмана. Это книга о творческом пути, об учителях, о тех, кого любил, с кем дружил и работал. Стимулом к написанию книги послужило интервью, которое дал Сол Шульман известному обозревателю «Радио Свобода» Ивану Толстому. В прошлой публикации мы упоминали, что предыдущая книга Сола Шульмана «Австралия — Terra Incognita. Когда звери ещё были людьми», посвящённая нашей стране, настолько понравилась российским космонавтам, что один из них — Сергей Ревин — даже взял её с собой в полёт. Сол Шульман специально прислал в редакцию небольшое эссе о знакомстве с Сергеем Ревиным и о встречах с ним, виртуальных и реальных.. Это эссе, которое повествует о самых последних событиях в жизни автора, являющихся как бы результатом всего его творчества и рождающих мечты о новых дерзаниях, ложится как послесловие к его сказкам о собственной жизни.

zh-28-01

Фото: Сол Шульман

Иван Толстой: Сол, скажите, пожалуйста, что значит быть мужем Татьяны Самойловой? Читать далее

Путешествие во времени (1/2)

Сол Шульман в предисловии к своей книге «Мы уходим последними…» написал: «Без прошлого нет будущего, а прошлое — это память. Забвение прошлого — это тяжелейшая человеческая болезнь, ведущая к душевной деградации». Действительно, память обладает уникальным свойством — это единственный поток, движущийся наперекор времени. И Сол с благодарностью черпает живительную влагу из полноводной реки своей памяти.

О Соле Шульмане впервые мне рассказал близкий друг, Владимир Копп. Прилетев в Австралию, Сол, по просьбе поэта Роберта Рождественского, разыскал Володю Коппа, чтобы передать ему письмо и сборник последних стихов Роберта.

Читать далее

Харакири

Мы продолжаем публикацию глав из будущей книги Сола Шульмана «Сказки о жизни». Это книга о его творческом пути, об учителях, о тех, кого он любил, с кем дружил и работал, а также о судьбах ряда знаменитых людей и нравах нашего общества. Стимулом к написанию книги послужило интервью, которое дал Сол Шульман известному обозревателю «Радио Свобода» Ивану Толстому.

harakiri-03

Фото: Сол Шульман — вгиковские годы, 1960-ые…

Читать далее

Путь славы и трагедии

Предлагаемые вашему вниманию страницы взяты из будущей автобиографической книги под Условным пока названием «Сказки Соломона», над которой сейчас работает автор. Стимулом к написанию книги явились мои беседы с другом — известным журналистом и обозревателем Радио «Свобода» Иваном Толстым. Публикация этих страниц связана с кончиной киноактрисы Татьяны Самойловой и посвящается ее памяти.

put-slavy-i-tragedii-01

Читать далее