Путешествие во времени

Сол Шульман в предисловии к своей книге «Мы уходим последними…» написал: «Без прошлого нет будущего, а прошлое — это память. Забвение прошлого — это тяжелейшая человеческая болезнь, ведущая к душевной деградации». Действительно, память обладает уникальным свойством — это единственный поток, движущийся наперекор времени. И Сол с благодарностью черпает живительную влагу из полноводной реки своей памяти.

О Соле Шульмане впервые мне рассказал близкий друг, Владимир Копп. Прилетев в Австралию, Сол, по просьбе поэта Роберта Рождественского, разыскал Володю Коппа, чтобы передать ему письмо и сборник последних стихов Роберта.

Сол Шульман живёт между Москвой и Австралией. Каждый год он прилетает в Мельбурн, где в тиши своей квартиры реализует на белом листе многие замыслы, рождённые жизнью, плоды своего творчества он щедро разносит по всему миру.

В прошлом году Сол вновь появился на нашей орбите. Мой давний знакомый, фотожурналист Эммануил Друкман, рассказал о совместном путешествии с Солом по пустыням Австралии, о его книге «Австралия — Terra Incognita. когда звери ещё были людьми», посвящённой нашей стране.

«Еду я как-то в Москве в метро, — рассказывает Сол Шульман, — звонок на мобильный. Слышимость плохая, прошу перезвонить попозже. Вечером опять звонок, уже домой. Тот же незнакомый голос говорит, что купил мою книгу “Австралия — Terra Incognita”,  начал читать и она ему так понравилась, что  он решил взять её с собой в полёт. Ну, в полёт, так в полёт. Я подумал, что человек, по-видимому, в отпуск отправляется. “Куда летите отдыхать?” — спрашиваю. “В космос, — говорит. — Я космонавт. Моя фамилия Ревин”. Естественно, что у меня аж челюсть отвисла. Лезу в интернет, не шутка ли… “Ревин Сергей Николаевич, российский космонавт, 46 лет, инженер-электронщик, кандидат наук…” И вот получил фотографию прямо из космоса.»

put-vo-vremeni-01

Фото: Сергей Ревин с книгой Сола на борту космического корабля

Так что сейчас она, как и ещё несколько книг Сола, на орбите. Прочёл я и другие сборники Сола Шульмана. Не скрою, читал запоем и рекомендовал другим. Так я открыл новое для себя имя.

В чём же секрет творчества Сола Шульмана в наш телевизионный, малочитающий век? На это Солу ответил Михаил Горбачёв, первый и последний Президент СССР: «…С удовольствием прочитал Вашу книгу “Власть и судьба”… У Вас лёгкое перо…»

Чем же обусловлена кажущаяся лёгкость авторского пера? В эпоху «инфляции слóва», его писательский текст подкупает простой, без многословия, чистотой русского языка. Благодаря таланту автора, истории его столь проникновенны, что не возможно читать без душевного волнения. И главное, автор обладает редкой способностью — без видимого усилия переносить на бумагу устную интонацию. Это может показаться лёгким, а на деле труднее всего. Не зря известный югославский писатель и драматург Арсен Диклич сказал: «Проза Шульмана абсолютно кинематографична — её видишь…» В результате — герои оживают на страницах книг, со своими достоинствами и пороками, вызывая искреннее доверие и сопереживание. А известная югославская поэтесса —  классик балканской поэзии, переводчица Анны Ахматовой — Десанка Максимович написала: «Когда я прочла “Башню смерти” Сола Шульмана, то не могла поверить, что это один из первых рассказов, написанных автором, настолько мастерски он был сделан».

Но Сол — не только признанный литератор. Он не менее известный кинорежиссёр и драматург, профессиональный путешественник, член Союза писателей и Союза кинематографистов России, член Гильдии драматургов Австралии, лауреат премии Союза журналистов СССР.

По первой своей профессии он — инженер. В 1966 г. закончил второе высшее учебное заведение — Всесоюзный государственный институт кинематографии (ВГИК). Ещё студентом был удостоен высшей награды Союза журналистов СССР за фильм «Среди белого дня».

Вместе со своим учителем и другом, Владимиром Шнейдеровым, Сол участвовал в создании Альманаха и Клуба кинопутешествий, в котором проработал более 10 лет. Моё поколение прекрасно помнит эти передачи. Когда они шли по телевидению, дворы пустели.

«…За что я люблю работы Шуль­ма­на?! — говорил Шнейдеров. — Его отправляешь в экспедицию с заданием снять сюжет о курице, а он привозит поэму о лебеде…»

Руководимые Шульманом экспедиции можно было встретить в самых отдалённых уголках планеты — от Северного полюса до вершин Памира, в джунглях Африки, на островах Океании, в пустынях Австралии, на вулканах Камчатки…

Это о нём сказал всемирно известный французский учёный-вулканолог Гарун Тазиев: «Я не знаю другого документалиста, который бы решился снимать в кратере работающего вулкана, как это сделал Сол Шульман в своём фильме “Алаид — огненный кратер”». Может ли быть более высокая оценка твоего труда?

Его литературные и публицистические произведения изданы на многих языках мира, а книги: «Россия умирает от смеха», «Инопланетяне над Россией», «Власть и судьба», «Мы уходим последними…», «Мать и сын», а теперь уже и книга об Австралии «Австралия — Terra Incognita. Когда звери ещё были людьми» — завоевали популярность у читателей разных стран. Публичные выступления Сола Шульмана неизменно привлекают многочисленные студенческие аудитории США, Англии, Италии, Австралии, Германии. Работы Сола Шульмана удостоены многих национальных и международных наград.

Мне приятно представить новую работу Шуль­мана — первую главу из будущей книги под условным пока названием — когда-то сказанным Наполеоном Бонапартом — «Все умирают, но не все живут…». В ней историю своей жизни рассказывает зрелый и мудрый мастер. Книга о творческом пути, об учителях, о тех, кого любил, с кем дружил и работал (известные для нас имена): Татьяна Самойлова, Лев Кулешов, Александра Хохлова, Владимир Шнейдеров, Пётр и Сергей Капица, Георгий Флеров, Александр Галич, Алексей Аджубей, Михаил Ромм, Натан Эйдельман и многие другие, словом, те, с кем пересекалась судьба автора.

Стимулом к написанию книги послужило интервью, которое дал Сол Шульман известному обозревателю «Радио Свобода» Ивану Толстому.

Убеждён, что читатели с благодарностью воспримут новую творческую работу талантливого писателя.

Илья Буркун, Мельбурн
Литературный альманах «Австралийская мозаика»

Сказки о жизни

Интервью Ивана Толстого с Солом Шульманом

Иван Толстой: Мы познакомились с Солом Шульма­ном в Петербурге на «довлатовских чтениях», а перед этим долго переписывались: Сол писал из Австралии, я — из Праги. И мы запросто мог­ли пересечься в Париже, Лондоне, Нью-Йорке — потому что Сол бывает всюду и интересует­ся всем на свете. Он — истинный космополит, и слово это, растоптанное советским употре­блением, возрождает во всём его достоинстве. Знакомьтесь: Соломон Шульман (с младых лет он именует себя Солом) — писатель, кинорежис­сёр, путешественник, член Союзов писателей и кинематографистов России, член Гильдии драма­тургов Австралии, лауреат Союза журналистов СССР и Международной конфедерации журнали­стов. Окончил Всесоюзный государственный Институт кинематографии, стоял у истоков зарожде­ния популярнейших в нашей стране киножурна­ла «Альманах кинопутешествий» и телесериалов «Клуб кинопутешествий».

put-vo-vremeni-02

Фото: Иван Толстой

Включив магнитофон, я очень скоро почувствовал, что передо мной не просто собеседник с богатым жизненным опытом, нет, я увидел опытного дра­матурга. Рассказ о прожитой жизни на моих глазах превращался в занимательнейшую сказку. Начнём с корней…

put-vo-vremeni-03

Фото: Сол Шульман

Сол Шульман: «Корням» я посвятил целую книгу — «Мать и сын» (изд-во «Параллели», Москва, 2009 г.). Родился я в Бобруйске. Это городок в Белоруссии, где проживало много евреев. Его ещё называли белорусской Одессой. Все его жители, вне зависимости от национальности и уровня образования, плохо произносили букву «р». Нам было легче сто раз сказать слово «пшёнка», чем один раз «кукуруза». Это был очень тёплый город, где все знали всё про всех и что делается у соседа под кроватью.

И ещё одна редчайшая особенность этого города — никакого антисемитизма. Помню однажды, будучи в классе девятом, я шёл по центральной улице со своей одноклассницей Катей — белорусской девушкой, которая, как и я, увлекалась спортом, и очень мне нравилась. Впереди нас шли два явно заезжих жлоба. «Глянь, — громко сказал один другому, — одни жиды кругом!» Я смутился, не зная, как реагировать, но не смутилась Катя «Ах ты лапоть! — закричала она, — жиды тебе помешали!.. Я тебе сейчас покажу жидов…» Она буквально гнала их по всей улице, покуда я не остановил её…

У меня были известные, по местным масштабам, родители. Мама — педиатр, заведовала детской больницей. В еврейском городе, как вы, конечно, догадываетесь, все дети вундеркинды. Другие там не водятся. Нередко по ночам у нас раздавались истерические звонки: «Доктор, спасите моего ребёнка!» Мама была у них, если не Богом, то, по крайней мере, тем, кто может воскресить. А отец был завучем самой крупной школы и ставил этим вундеркиндам двойки.

put-vo-vremeni-04

Фото: Нина Уфлянд, мать, друг и соавтор Сола Шульмана. Днепропетровск, 1927 г., её студенческие годы. Совместно с сыном ею была написана книга “Мать и Сын”, вышедшая несколько лет назад в Москве.

Да и я был заметной фигурой, так как с семи лет занимался баскетболом, и к окончанию школы обладал всеми спортивными званиями и регалиями, играя за сборную города, что, естественно, делало меня уважаемой персоной среди мальчишек. Мне даже прочили профессиональную спортивную карьеру — я мечтал поступить в институт физкультуры. Слава Богу, что у меня был умный тренер, детей которого мама лечила. Она и попросила его вправить мне мозги.

Окончил я школу в 1953 году и уехал из родного города, хотя каждый год приезжаю туда, чтобы навестить могилы родителей, и вообще подышать воздухом детства.

put-vo-vremeni-05

Фото: Сол Шульман, школьные годы.

Иван Толстой: И куда направились Вы после Бобруйска?

Сол Шульман: 1953 год был насыщен событиями… Антисемитское «дело врачей», во время которого маму выгнали с работы под лозунгом «очистим советскую медицину от безродных космополитов». Смерть Сталина… Как говорит Михаил Жванецкий — «ничто так не сплачивает народ, как футбол и смерть вождей…»

…Это было время, когда самыми важными людьми на земле считались физики. Они придумали атомную бомбу, были засекреченными и загадочными. К ним обращались с вопросами как долететь до звезд и какой длины юбки должны носить женщины. Все амбициозные мальчишки мечтали стать физиками. Я тоже мечтал. А тут ещё попался мне в руки рекламный листок Свердловского горного института, в котором говорилось: «Кто любит физику, математику и путешествия — должен поступать к нам в институт».

Всё это я любил, особенно, путешествия. Но был и ещё один важный фактор — «процентная норма». Это тот процент евреев, который разрешалось принимать в институт. Поэтому, чтобы не остаться за бортом, надо было иметь блат.

В Свердловске у нас блат был. Это мой двоюродный брат Борис Плоткин — профессор, доктор физико-математических наук, зав. кафедрой математики Горного института. Сегодня он один из ведущих алгебраистов мира, а тогда был молодым учёным и замечательным парнем. В семнадцать лет добровольцем ушёл на фронт, в девятнадцать был тяжело ранен, потом занялся боксом… Одним словом, «универсальный человек», как говорили в средние века.

Так я стал студентом геофизического факультета Свердловского горного института и продолжал играть в баскетбол. А в Политехническом институте в это время учился Борис Ельцин. Фамилией его я тогда интересовался мало — просто Борис. Он был капитаном сборной команды политеха по волейболу, и играли они часто на той же площадке, на которой мы играли в баскетбол. Так что, иногда мы пересекались, приветствуя друг друга…

Прошло почти три десятилетия, наступили годы крушения советской системы. Как-то мы с сыном оказались на Манежной площади в Москве на очередном грандиозном митинге. Возле гостиницы «Москва» стоял грузовик с откинутыми бортами, превращённый в трибуну. Выступал Борис Ельцин. Имя это я уже слышал десятки раз, но никогда оно не ассоциировалось у меня с тем далёким Борисом, которого я знал в студенческие годы. А тут вдруг что-то кольнуло… Одним словом, встретились мы, и, хоть и не сразу, но узнали друг друга, и тепло поприветствовали. Вот такая история, о которой я уже упоминал в своей книге «Власть и Судьба» (изд-во «Остожье», Москва, 1998 г.).

Иван Толстой: Когда же Ваша жизнь повернулась в художественную сторону?

Сол Шульман: Повернулась она в 1961 году. Я тогда уже работал инженером в Минске на заводе. Ну и, конечно же, был комсомольским «вожаком», как тогда выражались. Основным нашим занятием был сбор металлолома. Сдавали мы его на специальные приёмные пункты, за что наша комсомольская организация получала деньги за каждую тонну.

Что такое сбор металлолома? Стоял, например, на заводе исправный, но давно не использовавшийся паровоз — мы его сдали в металлолом. Знаете, сколько это тонн?! Сдали десяток таких же железнодорожных вагонов. Дюжину станков, которые годами ржавели на территории завода, будучи так и не распакованными после поступления… Чего-чего, а металлического хлама в Советском Союзе всегда было предостаточно, так что сдавали всё, что попадёт под руки — годное и негодное. Так наша комсомольская организация набрала солидную сумму. На эти деньги мы купили полдюжины мотоциклов, на одном из которых я лихо гонял по городу, дюжину велосипедов, любительскую кинокамеру и много прочего. Почему кинокамеру? Просто так — понравилась…

И вот, захватив кинокамеру, я поехал в отпуск к Чёрному морю. Там я снимал всё, что попадало в глазок видоискателя — девочки, купание в море, природа… Вернувшись, смонтировал из этого лирический сюжет — осень, любовь, раздумье…

В Минске у меня был близкий приятель — Валера Рубинчик. Он тогда учился в театральном институте, а позднее станет широко известным кинорежиссёром, автором таких замечательных фильмов, как «Могила Льва», «Дикая охота короля Стаха» и многих других. Просмотрев смонтированный мною десятиминутный ролик, Валера решил, что его надо отправить на кинофестиваль. Так этот ролик начал кататься по любительским фестивалям — нашим и зарубежным. Где-то он получил какие-то награды, после чего я был абсолютно уверен, что мировой кинематограф без меня не может обойтись, надо поступать во ВГИК.

Выпросив у дирекции киностудии «Беларусьфильм» направление в институт, что в те времена было необходимым, я поехал в Москву поступать, хотя надежды на поступление были минимальные — конкурс дикий. (После моего первого успеха в кино, о котором будет рассказано позже, выступая на каком-то совещании, директор «Беларусьфильма» Иосиф Дорский, критикуя работу студии, скажет: «Самое полезное, что сделала за последние годы наша киностудия, это то, что дала Шульману направление во ВГИК»).

Моё поступление во ВГИК — это отдельная эпопея. В то время было запрещено поступление во второй институт до того, как ты отработаешь три года после окончания первого вуза. Но случайно, именно в этом году, на режиссёрский факультет ВГИКа набирали экспериментальную группу из людей с высшим образованием. До кого-то из начальства наконец-то дошло, что режиссёр не может быть мальчишкой из школы, он должен быть образован. Так что закон ослабили, и я решил поступать.

Первым было собеседование, определявшее общий уровень абитуриента — как у него вообще мозги работают, подходит ли он для творческой профессии. На этом собеседовании, кроме прочих громких имён, присутствовал и знаменитый кинорежиссёр Лев Владимирович Кулешов. Про него можно рассказывать много, например то, что он один из создателей монтажа, то есть основ современного кинематографа. Он — прямо или косвенно — являлся учителем Сергея Эйзенштейна, Михаила Ромма, Сергея Герасимова и многих других знаменитых мастеров экрана. Проще говоря — фигура мирового масштаба.

Когда я появился, Кулешов, заглянув в мою анкету и узнав о моём инженерном прошлом, полушутя сказал: «Вы, наверное, всё про физику знаете, вот и расскажите нам, что такое “теория относительности” Эйнштейна». Я не совсем тактично пошутил: «Рассказать-то я могу, но вы ведь всё равно ничего не поймёте…» Кулешова так развеселила моя беспардонность, что он расхохотался и начал задавать вопросы уже по существу… Как потом «по секрету» сообщила мне наша милая Туся — секретарша режиссёрского факультета — приёмной комиссии я понравился.

put-vo-vremeni-07

Фото: Кинорежиссёр Лев Владимирович Кулешов и его жена — звезда немого кино Александра Сергеевна Хохлова.

Через несколько дней был экзамен по русской литературе. Принимала его приглашённая из школы учительница. Она была суха и конкретна. «Кто у Некрасова “клеймённый, да не раб”?» — строго спросила она у меня. Я не помнил, так как школу закончил давно, и Некрасова с того времени в руки не брал…

«Как это Вы, не зная нашу классику, решились поступать в киноинститут?!» — возмутилась училка. Я уже был не мальчик из школы, да и характер у меня был задиристый, так что не без иронии спросил: «А вы читали Бердяева “Философия свободы”?»

«Нет», — сказала она. «Вот видите, и вы чего-то не знаете…» — сказал я.

Короче, получил я двойку и на следующий день пошёл в учебную часть забирать документы. Но тут в коридоре меня догнала моя спасительница — Туся — и заявила, что документы мне приказано не отдавать… «Сейчас эпидемия гриппа… — сказала она. — Ты, по-видимому, был болен… Иди в медпункт… Туда уже позвонили…»

В медпункте института на меня понимающе посмотрели и выдали справку, что у меня грипп. Надо пересдавать проваленный экзамен. Но уже не той училке, а заведующему кафедрой русской литературы, профессору Михайлову. Тогда я ещё не знал, что Михайлов известный филолог, друг Юрия Карловича Олеши (Юрий Олеша (1899-1960) — писатель, поэт, драматург, автор знаменитого романа-сказки «Три толстяка». Будучи человеком одиноким, Олеша любил сидеть с рюмкой водки и порцией салата за одним и тем же столиком в кафе «Националь» на улице Горького. Об этом знала вся театральная Москва. И вот однажды, уже после его смерти, желая посидеть за этим знаменитым столиком, мы с приятелями зашли в кафе и остолбенели. За столиком сидела великая Анна Андреевна Ахматова — кумир тех лет. Приехав в Москву, она тоже зашла в это кафе вспомнить Юрия Карловича. Так мы с ней познакомились…).

Профессор Михайлов и Юрий Олеша стояли на «вредных литературных позициях» — были фрейдистами, что в сталинские времена каралось. Так что Михайлов провёл из-за этого немало лет в советских тюрьмах и лагерях.

Я этого не знал, но, готовясь к экзаменам, случайно прочитал в «Ленинке» (библиотека им. Ленина в Москве) книжку Г. Уэллса «Павлов и Фрейд». И вот, я у Михайлова в кабинете. Там ещё несколько неизвестных мне людей — что-то вроде приёмной комиссии. «Так что же произошло? — спрашивает у меня Михайлов. — Чего вы не знали?» Я ответил, что не знал, кто у Некрасова «клеймённый, да не раб». И тут слышу громкий шёпот за моей спиной: «Миша, а кто это?» Вижу, что Михайлов, чтобы спрятать улыбку, закрывает рот ладонью. Как потом выяснилось, это Сергей Аполлинариевич Герасимов, именем которого сегодня назван институт, спросил у Михаила Ильича Ромма.

Потом Михайлов говорит мне: «Ну, о чём бы вы хотели со мной побеседовать, молодой человек?» Я отвечаю: «Вы же профессор, вы, по-видимому, будете задавать вопросы». Он: «А вы сами, о чём хотели бы поговорить?»

И тут, без всякой задней мысли, скорее даже назло, зная, что эта тема у нас не приветствуется, я ляпнул: «О Фрейде». Повторяю, я понятия не имел, что Михайлов фрейдист. Всё это произошло случайно. Лицо профессора сначала выразило удивление, а потом умиление: «Ну-ну, — сказал он, — я вас слушаю».

Обладая неплохой памятью, я подробно пересказал прочитанную книгу. Вышел я оттуда с пятёркой и с освобождением от посещения занятий по русской литературе на первый семестр…

Но если вы думаете, что на этом закончилась эпопея моего поступления, то вы ошибаетесь.

После экзаменов я отправился в Минск увольняться с работы и забирать документы, которые должен был представить в институт. И тут мне сказали — нет. Пока не будет замены, мы вас не отпускаем… И началось…

Короче говоря, отпустили меня лишь через три месяца, когда занятия во ВГИКе уже шли полным ходом. Приехав в институт, я узнал, что место моё давно занято, а приём студентов сверх нормы невозможен. «Как ни жаль, — сказали мне в деканате, — но ситуация почти безнадёжная. Её может решить лишь отдел кадров Министерства культуры, добавив место. Если хотите, попробуйте, но вряд ли…»

В восемь утра я уже сидел в пустом коридоре Министерства перед дверью главного кагэбешника — начальника отдела кадров. В девять появился он сам — большой и грозный. «Ты ко мне?» — по-генеральски на «ты» рявкнул он. «Да», — испуганно пролепетал я, и он скрылся за дверью. Через полчаса он снова появился, бросив на ходу: «Подожди, скоро вернусь», и исчез.

На этом стуле я просидел более двенадцати часов, не решаясь даже сходить в туалет. Он появился ровно в девять вечера. Увидев меня, он — я думаю впервые в жизни — покраснел. «Чёрт! — произнёс он почти человеческим голосом, — я совсем забыл…» Он не сказал: «Извини». Просто начал говорить человеческим голосом…

Всё остальное заняло минуты. Мой рассказ он выслушал без вопросов, а потом рывком поднял телефонную трубку:

— Соедини меня с Грошевым… — бросил он, видимо, секретарше. — Грошев, это я… К тебе сейчас приедет… — Как твоя фамилия? — это уже относилось ко мне…

— Шульман… — выдохнул я…

— …приедет Шульман… зачислишь… дашь общежитие и стипендию… стипендию выплатишь за все месяцы с начала года… приказ о дополнительном месте дошлю… Что?.. Поздно?! Подождёшь, не развалишься… Всё, пока…

После этого он повернулся ко мне:

— Поезжай… он будет ждать… Если что не так — приходи…

Это было неслыханным везением!.. Ведь надо было, чтобы этот грозный начальник вернулся вечером в свой кабинет… Надо было, чтобы в нём взыграла хоть какая-то совесть… Надо было, чтобы Александр Николаевич Грошев — ректор ВГИКа — в это позднее время случайно тоже оказался у себя в кабинете… И всё это должно было совпасть…

Через час я уже был во ВГИКе. Время приближалось к одиннадцати вечера. Александр Николаевич сидел мрачный и злой.

— Где я возьму тебе общежитие, если его нет?! — с ходу выпалил он, тоже на «ты» — манера тогда такая была — советская…

— Мне не надо общежития, у меня есть, где жить, — на радостях соврал я.

— Уже легче… — вздохнул Грошев. — Ну что ж — завтра начинай занятия.

Мне хотелось закричать «Ура!», но я, конечно, сдержался…

Иван Толстой: Как я понимаю, где-то в середине 60-х Вы закончили ВГИК и стали режиссёром, по крайней мере, человеком с режиссёрским дипломом в кармане. И куда Вы отправились с этим дипломом?

Сол Шульман: Я стал режиссёром ещё до получения диплома. По окончании первого курса нас отправляли на практику. Естественно, что все мы хотели попасть на столичные студии — Москва, Ленинград, Киев… Но для этого надо было прийти в учебную часть утром, так как хороших мест было мало. Я же пришёл после трёх часов дня, поскольку накануне мы с ребятами сильно поддали, празднуя окончание экзаменов. «Проспал? — сказала Туся. — Иди теперь, выбирай себе окраину… Осталось место в Таджикистане». Я сказал, что не хочу в Душанбе. «Нет другого места», — отрезала Туся. И я уехал на Таджикскую киностудию.

Наша киносъёмочная группа — два кинооператора-таджика и я, как режиссёр, — ездила по республике, по горным аулам, по Памиру, снимая сюжеты для киножурнала «Новости дня». Был тогда такой документальный ежемесячник.

А однажды, совершенно случайно, мы попали в глухой отдалённый район, где сняли материал о какой-то религиозной секте с полудикими, на наш взгляд, обрядами и жертвоприношениями. Не только для меня — приезжего, — но и для моих местных коллег-операторов, это был сенсационный материал. Снимали мы скрытой камерой, и что за люди попали к нам в кадр, мы тогда понятия не имели. Единственное, что вызывало недоумение — это был явно не «тёмный обманутый народ», для которого «религия — это опиум», как утверждала советская пропаганда, а хорошо одетые, упитанные баи (господа), приехавшие не на ослах, а на «Волгах». Одним словом, мы случайно сняли тайную жизнь советско-азиатской партийной элиты, хотя в тот момент мы этого не поняли…

Привозим материал в Душанбе на студию. Надо показывать дирекции — таков порядок. Показываем. Все смотрят на экран и молчат, никакой реакции. Через несколько дней меня опять вызывают в директорский кинозал. Зал полон каких-то неизвестных мне людей. На экране наш материал. И опять все смотрят и молчат. Заканчивается просмотр, включают свет. «Кто режиссёр?» — спрашивает раздражённый женский голос. Я встаю. «Вы что себе позволяете!.. — продолжает, почти крича, тот же голос, — думаете, что получите премию, а мы из-за вас партбилеты положим!?»

Это была типичная советско-партийная демагогия, на которую я ответил в том же духе. «А в чём проблема? — сказал я. — Кто мне может дать премию — советская власть!.. Кто может отнять партбилеты, если потребуется — тоже советская власть… Так что всё в порядке, никакой проблемы я не вижу…»

В зале наступила тишина, а потом весь зал, как по команде, поднялся и вышел. Остались лишь мы вдвоём с Сайфи Джурабаевым — моим редактором.

— Ты знаешь, кто это был? — спрашивает у меня Сайфишка.

— Нет, — говорю я. — А кто?

— Большой начальник… Низа­мо Зари­по­ва — секретарь ЦК Таджикистана по идеологии.

— А чего она так взбесилась? — говорю я.

— Ты что, не понимаешь? — удивился Сайфи. — Ведь в кадр попали её сотрудники — несколько членов ЦК. Они все члены этой секты и тайно приезжают туда на моления…

Прошло ещё несколько дней. Меня вызывает директор студии. Говорит, что всё утряслось, всё в порядке, и спрашивает, нужно ли ещё что-то доснять, чтобы смонтировать из этого материала документальный фильм? Я отвечаю, что нужно. «Сколько для этого потребуется денег?» — спрашивает директор. Я называю сумму в пять тысяч рублей. «Даём пятьдесят тысяч на завершение всех работ, — говорит он, — но сегодня же отправляйтесь на досъёмки».

Когда мы с группой выезжали со студии, у ворот стоял мой знакомый — известный московский кинооператор. Он был под хмельком. «Куда едешь?» — спросил он меня. «На досъёмки», — ответил я. «Ты больной на голову, — сказал он. — Я был в кабинете у директора и слышал его разговор по телефону с начальством: тебя отправить в командировку, а материал сжечь».

Что такое для режиссёра сжечь отснятый материал!? Это как для матери убить её ребенка. Я развернул машину, вернулся на студию, забрал из монтажной комнаты все коробки с отснятым материалом и, по наивности, запер их у себя в гостинице в шкафу.

Когда через две недели мы вернулись из командировки, то оказалось, что шкаф взломан, а коробки исчезли. Я бросился к администрации гостиницы, и мне сказали, что материал, якобы, изъят или арестован, как украденный со студии.

На следующий день, придя на студию, я почувствовал, что в воздухе висит непонятная напряжённость. Обычно, как и в любом южном городе, сотрудники собираются во дворе студии — стоят группками, треплются, пьют по-восточному чаи… А сегодня, как только я подходил, все замолкали. Похоже, что трёп был по моему адресу. Так продолжалось весь день. На мои вопросы — где коробки с отснятым материалом? — начальство отвечало уклончиво, мол, там, где надо.

В конце дня ко мне подошли двое незнакомых ребят и вполне дружелюбно, сказали: «Ты же умный парень. Иди в сценарный отдел, выбери любой сценарий и запускайся в игровую картину. А об этом материале забудь». Я сделал наивный вид, хотя понимал, что они из КГБ, и ответил, что это же моя курсовая работа, без неё я не могу вернуться в Москву. На что мне с улыбкой ответили: «Не будь дураком, ты же можешь туда вообще не вернуться…»

Так тянулись дни. Никто со мной больше не общался и разговоров не заводил. Один лишь мой редактор и друг — Сайфишка Джурабаев, взволнованно повторял: «Это опасное затишье. Ты не знаешь этих людей. Они могут устроить любую провокацию… Главное, чтобы ты нигде не выпил ни грамма водки и не подошёл ни к одной девице… спровоцируют что угодно, вплоть до изнасилования… от них всё можно ожидать. Могут сказать, что ты не приезжал сюда…или пропал в горах…» Он был человеком местным и лучше меня знал здешние нравы.

В один из дней в гостиницу позвонили и передали через администратора, что меня просят прийти к восьми вечера по такому-то адресу в такую-то комнату для разговора. Откуда звонили, администратор не сказал, но я понял, что из КГБ, и попросил передать, что мой рабочий день до шести, а после шести я никуда не хожу.

Но одно дело сказать, а другое дело понимать, что никто тебя спрашивать не станет — приедут, заберут и отвезут, куда надо. Поразмыслив, я ушёл из гостиницы и пошёл бродить по городу, не зная, что делать дальше. Но сколько можно бродить — час, два, три?..

Проходя мимо главтелеграфа, я решил позвонить в Москву. В Душанбе время уже было позднее, а в Москве ещё удобное для звонка. Сначала позвонил друзьям — не застал, а потом набрал Кулешова. Оказалось, что Лев Владимирович приболел и лежит в постели. Я попытался объяснить ему, что происходит, но он, видимо, мало что понял. «Да не связывайся ты с ними, — сказал он, — зачёт по практике и так получишь…» И на этом разговор окончился.

…Стою и думаю, что делать дальше. Идти в гостиницу боязно — а вдруг там меня уже ждут? И тогда, видимо со страха, я решил позвонить в редакцию газеты «Известия». Хотя, кто в такое время мог находиться в редакции!? Ночной сторож или дежурный редактор… Я попытался объяснить ему, что происходит, и попросил соединить меня с главным редактором, то есть с Аджубеем. Аджубей — зять Хрущёва. Он тогда был на вершине могущества, и считался чуть ли не вторым человеком в государстве. Его называли «теневым министром иностранных дел». И вот какой-то мальчишка звонит с края света и просит соединить его с полубогом. Все это я понял не умом, а кожей, и почувствовал, что через секунду человек на том конце провода положит трубку.

И тут мне в голову пришли единственные, по-видимому, верные слова. Я сказал спокойным голосом примерно следующее: «Я понимаю, вы думаете, что звонит пьяный или больной. Если это так, и вы меня соедините с Аджубеем, то он вас отругает. Если же вы меня не соедините, а окажется, что я хотел сообщить о готовящемся здесь антиправительственном заговоре, то вы потеряете голову. Вот вам телефон известного кинорежиссёра, учеником которого я являюсь. Можете проверить».

И произошло чудо, по-другому это не назовёшь. Он меня соединил. Аджубей был дома и взял трубку. Я представился, сказав, кто я, откуда звоню, и попытался, как мог внятнее, рассказать о конфликте с местным ЦК. Мой монолог длился минуты три-четыре. Но что меня удивило — Аджубей ни разу не прервал меня, слушал спокойно, задав потом лишь несколько вопросов. В конце он сказал, чтобы завтра я встретил рейсовый самолёт из Москвы, на котором прилетит спецкор газеты «Известия» по Средней Азии Виктор Сурков. С Сурковым мы в дальнейшем будем в хороших отношениях, и он напишет обо мне ряд статей в «Известиях». А в самом конце, когда мы уже прощались, Аджубей вдруг весело спросил, переходя на «ты»: «А деньги-то у тебя есть рассчитаться за телефон?» В кармане у меня действительно оставался один рубль. «Есть рубль, Алексей Иванович», — сказал я. «Ладно, сейчас переведём на счет редакции». Кажется, мелочь, а как она характеризует человека…

put-vo-vremeni-08

Фото: Алексей Иванович Аджубей

Вот так началась эта история. Окончание её было долгим, и тянулось ещё много месяцев. Под разными предлогами меня и отснятый материал, который, благодаря Суркову, мне всё же вернули, ещё долго не выпускали из Душанбе, и выпустили лишь после повторного звонка Аджубея главе таджикского ЦК. Как мне потом рассказали, разговор этот был жёстким и звучал примерно так: «Завтра я жду Шульмана у себя в редакции. Если с самолётом что-либо произойдёт, я буду знать, кто за этим стоит…»

На следующий день в московском аэропорту меня встретила редакторская «Волга» и привезла в «Известия». Актовый зал был полон сотрудников. Минут через пятнадцать появился плотный среднего роста человек в сопровождении свиты, и, дружески улыбаясь, направился ко мне. Это был Аджубей. Так мы познакомились очно. Потом включили проектор, и на экране пошёл мой киноматериал, который я, сидя рядом с Аджубеем, комментировал.

Может показаться, что я пою дифирамбы советской власти, которая честно и благородно заступилась за «обиженного». Конечно, нет. Просто, не зная того, я случайно попал в струю «подковёрной борьбы». У Хрущёва в это время был какой-то конфликт с ЦК Таджикистана, и он точил на них зуб, ища повода наказать. Естественно, что Аджубей это знал. Мой звонок и рассказ он оценил, как хороший повод для Хрущёва. Вот и вся нехитрая история. Но я-то этого тогда не знал…

…А пока, сидя в зале «Известий», мы смотрели материал. Будучи человеком темпераментным, Аджубей кипел, употребляя крепкие словечки. Забегая вперёд, скажу, что в дальнейшем у нас с ним были хорошие дружеские отношения, и встречались мы многократно при разных обстоятельствах — весёлых и грустных.

Помню, уже после снятия Хрущёва, придя как-то на научно-популярную студию в Химках, я застал сидящего в фойе Аджубея. Естественно, что после падения Хрущёва он потерял работу и все свои позиции. Я подошёл к нему: «Алексей Иванович, рад вас видеть, кого ждёте?» Он назвал фамилию малоизвестного режиссера. «…Пишу для него сценарий учебного фильма по технике безопасности для шахтёров», — сказал он. У меня глаза полезли на лоб: «Зачем вам это нужно, Алексей Иванович?» — выпалил я. Он невесело посмотрел на меня, как на недоразвитого мальчишку: «А кушать-то надо!..»

В то время я носился с темой «В редакцию не вернулись…» — о журналистах, погибших во Второй мировой войне. Мне хотелось снять о них документальный фильм. И тут, в фойе студии, под впечатлением нашего разговора, я рассказал Аджубею о своём замысле, и добавил: «Вот если бы вы взялись за этот сценарий… Это ваша тема!.. Я уже разговаривал с Константином Михайловичем Симоновым и с Ильей Григорьевичем Эренбургом, они обещали помочь пробить…» Аджубей помолчал, а потом, усмехнувшись, сказал: «Мне ли не знать этих тёртых лис… Они провели у меня в приёмной немало часов. Мой тебе совет, если хочешь сделать этот фильм, то забудь моё имя…»

Потом было ещё много встреч, но не с всесильным Аджубеем, про которого говорили — «не имей сто рублей, а женись, как Аджубей», а с умным талантливым Алексеем Ивановичем, который в свое время был и геологоразведчиком, и актёром студии МХАТ, и студентом журфака МГУ… Кстати, как говорят, его жена, Рада Никитична Хрущёва, была, пожалуй, единственным человеком из семьи Хрущёва, который не пострадал. Она работала тогда заместителем главного редактора журнала «Наука и жизнь», была любима коллективом, и когда новые власти хотели её снять, взбунтовалась вся редакция…

Вот так началась моя профессиональная жизнь в кино.

Иван Толстой: А что это был за фильм?

Сол Шульман: Назывался он «Среди белого дня». Для того времени это была остропублицистическая документальная лента, смысл которой можно выразить так. Все религии имеют глубокие корни и многовековые истории, и, если вы собираетесь бороться с религией, противопоставляя ей нечто другое, то, по крайней мере, не поручайте это малообразованным людям, да ещё с нечестными душами. А среди людей, которые сегодня занимаются антирелигиозной пропагандой, преобладают именно такие. О чём и рассказывает наш фильм…

Для того времени это была весьма острая постановка вопроса. И если бы не желание Хрущёва наказать Таджикское ЦК, то фильм вряд ли появился бы на экранах…

Конечно, когда я сегодня просматриваю этот фильм, то, с одной стороны, он мне кажется устаревшим и даже немного наивным, а с другой — по-прежнему актуальным, но уже под другим углом зрения. Недавняя история с Pussy Riot (российская феминистская панк-рок-группа, организовавшая акцию протеста в Храме Христа Спасителя в Москве) ещё раз подтверждает, что религия — это взрывной материал, особенно, когда он попадает в нечестные руки…

Кстати, в то время, о котором я рассказываю, какие-то азиатские фанатики, не разобравшись в чём суть дела, занесли меня тоже в «чёрную книгу» смертников за эту ленту.

Само собой разумеется, что после того, как Аджубей, а затем Хрущёв похвалили картину, дирекция «Таджикфильма» меня тут же полюбила. Фильм был отправлен на Всесоюзный кинофестиваль, а в газетах появилось множество лестных рецензий, одну из которых написал сам Сергей Михалков, всегда знавший «куда ветер дует» («Искусство кино», №4 — 1964 г.). Но полюбила меня дирекция по-своему — начальство студии поехало в Ленинград на кинофестиваль представлять картину, а режиссёра «забыли» пригласить. Конечно же, мне было обидно, и я решил поехать самостоятельно. Всю ночь просидел в душном общем вагоне, и, дико уставший, рано утром появился в ленинградской гостинице «Октябрьская», где был штаб фестиваля и проживали его участники. Дирекции «Таджикфильма» ничего не оставалось, как включить меня в состав своей делегации.

(Автор просит прощения за вынужденный повтор: нижеследующий абзац o Татьяне Самойловой был ранее использован им в публикации Путь славы и трагедии, с которым читатель по-видимому, уже знаком).

Через пару часов нас начали разво­зить в автобусах по кинотеатрам города, где проходили фестивальные просмотры и где мы должны были выступать, представляя свои картины, а во второй половине дня нас повезли обратно в гостиницу обедать. Уставший после бессонной ночи, я заснул в автобусе. Сквозь сон слышу — журналисты берут у кого-то интервью, и женский голос повторяет: «Да не орите вы, человек спит».

Проснулся я от того, что меня кто-то теребил за плечо. Открыв глаза, я увидел, что автобус почти пуст, а рядом стоит очаровательная девушка. «Всё, — сказала она,- приехали, выходим…» Я поблагодарил. «Идёмте обедать», — сказала она. Я смутился, поскольку в кармане у меня были буквально копейки. Надо было как-то выйти из щекотливой ситуации. «Да… — сказал я, — но мне надо сначала зайти к себе в номер и взять деньги». «Нечего вам туда заходить, у вас там тоже ничего нет, — засмеялась она, — пошли, у меня есть…» И мы отправились в ресторан гостиницы…

По дороге я лихорадочно соображал, откуда я её знаю, где я её видел. Видимо, уставшие от недосыпа мозги плохо работали. Наконец, не выдержав, я спросил у неё. «Не ломайте голову…» — рассмеялась она. И вдруг до меня дошло, что это Татьяна Самойлова! Пару лет назад мы с приятелем смотрели фильм «Леон Гаррос ищет друга». Я был так очарован героиней, что, толкнув приятеля в бок, пошутил: «Я на ней женюсь». Спустя год мы с тем же приятелем были в театре «Современник». Теперь он толкнул меня в бок: «Смотри, вон сидит твоя невеста…» В нескольких рядах от нас сидел маршал Георгий Константинович Жуков с женой, а рядом с ними Таня с отцом — Евгением Валериановичем Самойловым.

…И вот она рядом, знаменитая Татьяна Самойлова, от игры которой плакали даже такие звёзды кино, как Джина Лоллобриджида и Софи Лорен. Так как же после этого не верить предчувствиям?!

put-vo-vremeni-11

Фото: Татьяна Самойлова и Сол Шульман

После обеда нас опять развозили по «фестивальным точкам» для выступлений. Мы договорились с Татьяной, что встретимся здесь же в ресторане, который обслуживал только участников фестиваля, в двенадцать часов ночи. Я вернулся в гостиницу часов в десять вечера. До встречи оставалось ещё два часа, так что я решил часик вздремнуть и лёг на диван. Проснулся я в два часа ночи…

Боже, как я себя ненавидел!.. Надо же быть таким олухом — тебя пригласила такая девушка, а ты проспал!.. На всякий случай я всё же спустился в ресторан, понимая, что никто меня там уже не ждёт, и увидел такую картину. За столиком сидит Таня одна, а рядом, пошатываясь и держась за спинку стула, стоит Белла Ахмадулина, под хорошим «шафе». Я подошёл, полный раскаяния и извинений… Белла скептически посмотрела на меня, потом на Таню, и произнесла: «И это из-за него ты никого не пускала за столик?!» Фестивальная жизнь закружила нас — выступления, встречи, знакомства, ночное застолье… Помню, Таня познакомила меня с Иннокентием Михайловичем Смоктуновским, в то время просто Кешей, с которым она снималась в фильме «Неотправленное письмо». «Знакомься, Кеша, — сказала она, представляя меня, — это дорогой для меня человек!» Кеша был в подпитии: «Здравствуйте, очередной дорогой человек!» — съязвил он. Я чуть не вспылил, но сдержался, а потом мы стали приятелями.

Через дня три-четыре, в том же ресторане, Кеша подошёл к нашему столику своей изящной походкой, про которую говорили, что сам выход Смоктуновского на сцену — это уже искусство, — и, ёрничая, спросил: «Так вы ещё не съехались жить в один номер!?» На что Таня, рассмеявшись и поддерживая шутливый тон разговора, сказала: «Без штампа в паспорте коридорные не разрешают!» «Очередное ханжество, — сказал Кеша и обратился к соседним столикам: — Ребята, за мной — поможем влюблённым!»

Человек двадцать поднялись — среди них, я помню, и Эмиль Лотяну (режиссер фильмов «Табор уходит в небо», «Анна Павлова» и др.), и все отправились к Тане в номер. Естественно, что бдительная коридорная не успела нас не только запомнить, но и пересчитать. Через минут пятнадцать все ушли, и мы с Таней остались одни…

Фестиваль закончился «Голубым огоньком», который телевидение транслировало на всю страну. Мы сидели втроём за столиком — Таня, Кеша и я. И тут объявили, что я стал первым лауреатом премии Союза журналистов СССР по кино. Этот премия была специально учреждена Алексеем Ивановичем Аджубеем под мой фильм…

В Москве я попал в замечательный Танин дом — любимый кинозрителями Евгений Валерианович Самойлов, умная интеллигентная мама из профессорской питерской семьи, Зинаида Ильинична Левина, про которую Евгений Валерианович как-то сказал: «Если бы не было Зины, не было бы и актёра Самойлова. Она не только мой критик, она мой талисман…» И младший Танин брат Алеша.

 put-vo-vremeni-09

Фото: Евгений Валерианович Самойлов

Семье Самойловых я благодарен за глубинное погружение в мир театра и кино, за те застольные разговоры, которые формировали во мне — тогда ещё студенте второго курса — понимание жизни в искусстве. Здесь я встретился с такими яркими личностями, как Борис Николаевич Ливанов, Михаил Иванович Царёв, Борис Фёдорович Андреев, Цецилия Львовна Мансурова, Юрий Васильевич Катин-Ярцев и многими другими, украшающими сегодня энциклопедию российского театра. Их рассказы о жизни, о времени и о себе — это бесценные университеты.

Конечно, рассказы актёров нельзя воспринимать документально, они всегда пестрят красками домыслов, но в основе их лежит правда. Раскрыв рот, я часами слушал их застольные байки. Перекатывающийся бас Бориса Фёдоровича Андреева погружал меня в другую, малоизвестную мне жизнь. Он был выходцем из пролетарской семьи, а вид у него был Ильи Муромца — крупный, чуть медлительный, с доброй улыбкой, хотя иногда он мог быть и запойно-буйным.

put-vo-vremeni-12

Фото: Борис Фёдорович Андреев

Рассказы или байки о его женитьбе повергли меня в восторг. Снимался он тогда у режиссёра Леонида Лукова в фильме «Большая жизнь». Съёмочная группа ехала на юг. На каком-то участке пути поезд пошёл медленно, так как этот участок ремонтировали. Борис Фёдорович, находясь в сильнейшем подпитии, стоял возле открытого окна вагона, свесив голову наружу. И вдруг остолбенел. Среди женщин-ремонтниц, таскавших шпалы, он увидел одну… Короче, Борис Фёдорович спрыгнул с поезда. Группа уехала, потеряв главного героя. Как поётся у Михаила Светлова — «отряд не заметил потери бойца…»

Появился он лишь через неделю, после большого скандала, так как сорвал съёмки, и появился не один: «Знакомьтесь, Галя, жена…» — представил он её своим друзьям-актёрам: Петру Алейникову и Марку Бернесу.

Так ли всё было или не совсем так — не будем придираться. Есть и другие версии этой истории. Пётр Алейников рассказывал по-другому. Не имеет значения… Галина Васильевна — такая же крупная, как и муж, сидела рядом со мной за столом и нежными влюблёнными глазами смотрела на балагурящих мужиков. Их совместной жизни, как я понимаю, было уже почти два десятка лет, а любовь и нежность в её глазах были совершенно свежими…

Вообще, при всей «мужицкой» внешности Бориса Фёдоровича, это был человек с тонкой душой и глубоким мышлением. Суть советского режима и его вождей он понял задолго до многих философов.

Как рассказывали за этим столом, актёрская жизнь обычно начиналась со второй половины дня, с репетиции в театре. Потом был перерыв на буфет, трёп и пиво, а затем вечерний спектакль. Грим снимали уже к полуночи. После этого — усталые и голодные — они нередко ехали в Кремль на выпивон, куда «хозяин» любил приглашать знаменитостей из мира театра, эстрады, спорта… Будучи человеком ночным, он и страну приучил к этому режиму.

Приезжаешь, бывало, усталый и голодный, как собака, а тут тебе накрытые столы. Схватишь куриную ножку — одну, вторую, третью… пару рюмок водки, и откидываешься счастливый. И вдруг сзади тихий голос: «Кушайте, кушайте, не стесняйтесь…» Поворачиваешься — «хозяин» стоит! «Спасибо, товарищ Сталин». Берёшь ещё ножку… А он стоит: «Кушайте, кушайте…» Ну, понятно, грузинское гостеприимство, не откажешь. Опять берёшь ножку… А он всё стоит, ждёт… И так мог довести человека этим обжорством до обморочного состояния. Садист!.. Ему это было приятно…

Или, для развлечения «хозяина», иногда устраивали игры — кто кого перепьёт. Брали две одинаковые вазы из-под фруктов, наполняли их водкой, сажали соревнующихся друг против друга — и пошло… Проигрывал тот, кто первый сваливался под стол.

Однажды был приём в честь Мао Цзэдуна, который приехал на 70-летие Сталина. Как обычно, пили-ели. К Борису Фёдоровичу Андрееву подходит какой-то служитель и тихо на ушко: «Товарищ Сталин просит вас пройти к нему в кабинет». «Иду, — рассказывает Андреев. — В кабинете Сталин, Мао и переводчик. Здороваюсь. Не приглашая сесть, Сталин наливает в фужер водки и протягивает: “Прошу, товарищ Андреев”. Я понимаю, что это у него такая форма игры, и начинаю подыгрывать — стоя выпиваю залпом! “Закусывайте”, — предлагает Сталин. Спасибо, говорю, товарищ Сталин, но я после первой не закусываю. Сталин, не говоря ни слова, наливает вторую. Я также её залпом. “Ну, теперь закусывайте”,- говорит Сталин. Я ему: “Спасибо, товарищ Сталин, но я и после второй не закусываю”. Сталин смеётся и поворачивается к Мао Цзэдуну: “Вот настоящий русский солдат!” А я смотрю на него и думаю: удавил бы я тебя, мерзавца, голыми руками…»

Иван Толстой: Сол, как по-Вашему, сколько в этих актёрских рассказах реального и сколько художественной фантазии?

Сол Шульман: Этого я вам сказать не могу. Я рассказываю то, что слышал… И вообще, это не имеет значения. Жизнь того времени в этих актёрских рассказах отражена образно и точно, если даже текстуально они в чём-то и были приукрашены… Актёры — это большие дети: талантливые, умные, весёлые… Вот, например, эпизод конца 50-х годов, который не подлежит сомнению, так как об этом даже был фельетон в центральной прессе. Не помню точно, кто участвовал — ряд известных актёров МХАТа, в том числе и Белокуров. Они устроили в Сандуновских банях своеобразное веселье. Запустили в бассейн килек из консервных банок, а по краям бассейна поставили рюмки и бутылки с водкой. Надо было налить и выпить рюмку водки, потом ртом, без помощи рук, закусить из бассейна килькой, и опять к бутылке. Кто первый опорожнит бутылку, тот и выиграл. Весело и хулиганисто… Повторяю, этот эпизод сомнению не подлежит, так как о нём было в прессе, поэтому и те рассказы, которые я слышал и пересказал вам, тоже, по-моему, вполне реальны…

Я упомянул любимого мною Владимира Вячесла­вовича Белокурова — великого актёра МХАТа, лучшего в мире исполнителя роли Чичикова в «Мёртвых душах» Гоголя. Он был моим вгиковским профессором по актёрскому мастерству.

put-vo-vremeni-13

Фото: Владимир Вячеславович Белокуров

Помню, на первом занятии, внимательно осмотрев всех нас, он остановился на мне — интеллигентном мальчике в очках, белой рубашечке с галстуком, и сказал: «Будешь изображать свинью. Лезь под стол и чешись боком о ножку…» Я готов был сквозь землю провалиться от стыда, но что делать — полез. Лишь потом мы поняли педагогическое мастерство нашего профессора, ибо уже через пару недель стали заправскими актёрами без комплексов, готовые выходить на сцену хоть в чём мать родила.

Уроки Белокурова всегда были первыми и начинались в девять утра. И я регулярно опаздывал на них минут на пять-десять. В метро я встречал Наташу Величко, учившуюся тогда в параллельной группе на актёрском факультете, а в будущем прославившуюся ролью в фильме режиссёра Владимира Басова «Тишина», и вместе с ней мы шли на занятия. Белокуров терпел мои опоздания, но однажды вдруг рявкнул: «Ещё раз опоздаешь — выгоню из института!» И на следующий день я, естественно, опоздал. Со страхом вхожу в аудиторию. И вот такая немая сцена, как при замедленной съемке: Белокуров поворачивается, открывает рот, но ещё ничего не успевает произнести, как я выпаливаю: «Чего вы орёте!.. В метро произошла авария — шестьсот убитых…» Секунды две-три Белокуров молча смотрит на меня, потом поворачивается к аудитории, и, будто продолжая разговор: «Главное в профессии актёра — внезапность. Ты садись, — бросает он мне. — Внезапность создаётся мизансценой…» После этого я уже опаздывал без страха…

Когда во МХАТе бывали премьеры или шли «Мёртвые души», следовал приказ Белокурова — всем быть в театре. Мы начинали ныть, что денег у нас на билеты нет, да и билетов нет. «Ничего знать не хочу, — отрубал Белокуров, — завтра чтобы все были в театре. Окно на первом этаже в туалете будет не заперто…»

Помню вечер в ВТО — театральном ресторане — в честь окончания института. Белокуров сидел во главе стола и давал каждому из нас характеристики. Дойдя до меня, он сказал: «Я за тебя не волнуюсь!» Это была высшая похвала мастера.

А спустя буквально месяц МХАТ повёз в Лондон спектакль «Мёртвые души». Успех был грандиозный. О Белокурове-Чичикове писали почти все центральные западные газеты. Я просидел ночь у телефона, но всё же дозвонился до Лондона. «Владимир Вячеславович, я за вас не волнуюсь…» — сказал я ему. В трубке раздался весёлый пьяненький смех…

Реклама